Владислав Олегович Савин 
Вперед, Команданте!

Морской Волк – 20

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=66622424
«Вперед, Команданте!»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-139368-7
Аннотация

«Вперед, Команданте» – продолжение цикла «Морской волк», истории с попаданием в 1942 год атомной подлодки «Воронеж». В этом мире Победа настала в 1944 году, и СССР гораздо сильнее – но и противостояние с миром капитала гораздо непримиримее. И к молодому аргентинцу Эрнесто Геваре (пока еще не Че) приезжает «дон Педро», который берется за его воспитание (и подготовку к роли будущего вождя революции). Где университет – путешествие на мотоцикле. Урок, как не надо делать революцию, – Гватемала 1954 года. Ну, а окончательный курс будущему Команданте предстоит пройти уже в СССР.

Влад Савин
Вперед, Команданте!

© Влад Савин, 2021
© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Благодарю за помощь:
Дмитрия Белоусова, Сергея Павлова, он же «Мозг», Бахадыра Мансурова, Станислава Сергеева  – моего первого учителя в написании книг, Олега Волынца, Сергея Симонова , Александра Калмыкова, Константина Богачева, Константина Коллонтаева, Михаила Новикова  – с форума Самиздат, читателей Самиздата под никами Библиотекарь, омикрон, Old_Kaa, strangeserg, General1812, Тунгус, chuk01  и других – без советов которых, очень может быть, не было бы книги.
И конечно же Бориса Александровича Царегородцева , задавшего основную идею сюжета и героев романа.
Также благодарю и посвящаю эту книгу своей любимой жене Татьяне Аполлоновне  (в девичестве Курлевой) и дочери Наташе , которые не только терпимо относятся к моему занятию – но и приняли самое активное участие в создании образов Ани и Лючии.

Лазарев Михаил Петрович (в 2012 г. – командир АПЛ «Воронеж», СФ РФ) 

Белая ночь над Невой – привет из юности моей.
В сравнении с иным временем – по Дворцовому мосту и Стрелке ходит трамвай, ретроавтомобили на улицах (хотя помню, у одного папиного друга была «Победа» в начале двухтысячных и бегала вполне резво) и люди одеты более традиционно (не выношу стиль «унисекс» – что-то похожее на джинсы и тут уже иногда носят, но исключительно мужчины). А атмосфера, общее настроение – как было в годы моей юности. «Засыпает синий Зурбаган» – под эту музыку я, тогда курсант училища Ленкома, танцевал с Ирочкой, студенткой Института культуры. А после бродили мы, взявшись за руки, по этим набережным и мостам – ночь с субботы на воскресенье, когда в казарму не надо, ленинградцам дозволялось ночевать дома – и целовались мы возле Медного всадника, и смотрели на разведенные мосты. После я провожал Ирэн до ее общаги на Черной речке и бежал, счастливый, к себе на Двенадцатую линию Васьки – метро и наземный транспорт еще не ходили, а тратиться на такси для курсанта было расточительством, да и нетрудно было пробежаться, будучи в отличной физической форме и при летней погоде. Был год 1989-й или 1990-й, не помню уже. Мне двадцать лет, и будущее казалось прекрасным – погоны, служба, семья, в великом и могучем СССР. За год или два до катастрофы торжества капитализма.

Туман пронзая, до утра и корабли и катера
Плывут в краю ночном.
Там потерялись мы с тобой,
Бродили над Невой
Всю ночь вдвоем.

Песня из репродуктора – висят здесь эти штуки на столбах, привет еще с двадцатых, «для оповещения населения в чрезвычайных ситуациях». А еще по ним крутят музыку – в основном бравурные марши во время праздников. Но вот нашелся кто-то умный, приказавший в этот день поставить что-то лирическое, под атмосферу белой ленинградской ночи. Чередуя с военным – потому что день сегодня 22 июня. Год пятьдесят пятый – всего четырна дцать лет прошло. Те, кто живыми остались, – не стары еще, а в самой зрелости, в строю. Наверное, в эту же ночь в сорок первом так же гуляли по этим набережным влюбленные пары – и многие ли вернулись после войны домой? Мы ведь никогда не забудем, что было – и не простим, в отличие от политкорректных французов, соорудивших у себя мемориал всем жертвам Первой мировой, и своим и чужим. Пусть «гитлеры уходят, а немецкий народ остается», и ГДР сейчас наш верный союзник – но нет и не будет в этой истории немецкого воинского кладбища в Ленобласти, под Сологубовкой, недалеко от Синявина и Невского пятачка. Случилось мне там побывать в конце девяностых – на само кладбище мы, офицеры СФ, не пошли, ни времени не было, ни особого желания, но в церковь (и музей при ней) заглянули. Мне запомнилось фото женщины из той деревни, Ульяны Финагиной, «в устрашение» расстрелянной немцами в сорок втором – и рядом текст письма одного из немецких солдат, «прошу прощения за все страшные поступки немецкого народа». Написанного уже после нашей Победы – просил бы этот фриц прощения, если бы мы проиграли? И представляю, что бы здесь сделали с Собчаком – при котором в девяносто восьмом в Красном Селе «в знак примирения и добрососедских отношений» поставили памятный знак погибшим под Ленинградом легионерам Ваффен СС!
Как вышло, что я, родившийся в семидесятом, попал в Питер пятьдесят пятого года? О том лучшие (и особо доверенные) научные светила СССР головы ломают – что за катаклизм (природный или по замыслу каких-нибудь зеленых человечков) перебросил атомную подводную лодку СФ «Воронеж» из 2012 года в лето 1942-го. А поскольку мы от Присяги не отрекались и «общечеловеков» среди нас не нашлось – то не было сомнений, чью сторону принять. Очень надеюсь, что, когда придет срок, наш корабль (с трехзначным числом побед на рубке) не разделают на булавки, а поставят на вечную стоянку. Ну а мы, полторы сотни человек из будущего, уже обжились в этом времени, пустили корни. Теперь этот мир – наш. И мы завещаем беречь его – своим детям и внукам.

Мы наступаем по всем направлениям,
Танки, пехота, огонь артиллерии.
Нас убивают, но мы выживаем.
И снова в атаку себя мы бросаем.

К попаданческой литературе, некоторые опусы которой я успел прочесть в той, бесконечно далекой жизни, я отношусь в диапазоне от сдержанного до резко отрицательного. Попал герой-одиночка в невысоком чине (а то и вовсе офисный хомячок) в прошлое – и учит глупых предков, которые слушают его, рот раскрыв. Так во-первых, наши предки, вытянувшие самую страшную войну в истории человечества (если только там Третья мировая не начнется), глупыми не могут быть по определению! А во-вторых, коллектив всегда сильнее одиночки. Довелось мне, и не раз, общаться с самим Сталиным – он вождь, а не бог всезнающий и безошибочный, он всего лишь человек, взваливший на себя неподъемную ношу – вы бы на его месте смогли? Ему пришлось гораздо труднее, чем тому, кто в ином времени сравнит себя с «рабом на галерах» – страна была истерзана Гражданской войной, при реальной опасности капиталистической агрессии (одна лишь Польша тогда имела военный потенциал, сравнимый с РККА, – про Англию и Францию молчу). И совершенно неясно было, куда идти, – мы были первопроходцами, строящими то, что до нас никогда не существовало. Страшно представить, что было бы, возьми контрреволюция верх, – наиболее вероятным исходом было бы превращение нашей страны в подобие Китая, в двадцатые распавшегося на множество «удельных княжеств» генералов-милитаристов, грызущихся между собой. Или если бы мы промедлили с индустриализацией – и Гитлер напал бы на страну бухаринских ситцев и хлеба. Второй раз за этот век (и при жизни одного поколения!) вставал вопрос о самом существовании нашего народа, нашей страны, – и мы сумели выстоять. И на «капитанском мостике» бессменно был он, Сталин, – а это о чем-то говорит. Читал (в том, бесконечно далеком два дцать первом веке) что под конец жизни он смертельно устал и жаждал покоя – искренне веря, что шторма уже позади. Узнав же, что станет с его Проектом всего через сорок лет после его смерти, он снова ринулся в бой.
Я, уже не восторженный юнец-идеалист, а много чего повидавший циник, оглядываясь на наш путь уже тут, в СССР, думаю (но никому о том не скажу), что могло быть иначе. Мы попали сюда летом сорок второго – и первым нашим делом была бойня, учиненная немецкому Арктическому флоту – в результате чего линкор «Тирпиц» отправился на дно, а «Шеер» до сих пор ходит под советским флагом и под именем «Диксон». Затем было освобождение советского Заполярья (и никелевых рудников Печенги), прорыв и снятие Блокады Ленинграда и главное – «Большой Сатурн», когда под раздачу попала не одна армия Паулюса, а две группы армий всего южного фланга немецкого фронта, и наши уже к весне сорок третьего вышли на Днепр – это случилось не в последнюю очередь благодаря информации, которую наши предки здесь получили от нас. Но была еще одна точка поворота – которая могла оказаться смертельно опасной и для нас конкретно, и для СССР.
Поход нашего «Воронежа» в Атлантику весной сорок третьего. Когда целью должны были стать не немецкие корабли. Программой-минимум было, чтобы урановый концентрат из Конго не попал в «Манхэттен» (списанный на атаку неопознанной немецкой лодки), ну а программой-максимум – доставить этот груз (на тот момент составляющий заметную долю мировых запасов урана) на «Второй Арсенал» к Курчатову. Приоритетом, однако, было, что союзники ничего не должны были узнать про нашу роль. Но мы справились, при этом удачно подставив немцев, – и в процессе утонул линкор «Айова» еще с десяток американских лоханок. Лично я не испытывал никаких угрызений совести – имея к заклятым союзникам еще больший счет, чем к фрицам. Но отчего Сталин тогда дал «добро» на, по сути, акт войны?
Представляю картину, как если бы в ельцинскую Россиянию явились бы наши потомки из какого-нибудь два дцать второго века, или дружественные пришельцы с Великого Кольца. И как господа чубайсы, явлинские и гайдары, толкаясь локтями, побежали бы в посольство США, чтоб как можно скорее и дороже продать этот секрет, затем из Вашингтона велели бы «все подобные контакты – под международный контроль», и Боря-козел поспешил бы сдать все на блюдечке, ради общечеловеческих интересов. Сталин не Ельцин, и сталинский СССР не Россия девяностых – однако же тогда шла война за само выживание нашего народа. И ленд-лиз был для нас жизненно необходим – да, в отличие от Российской империи, которая в прошлую Великую войну даже винтовки в значительной доле закупала за золото за границей, в Отечественную войну СССР в целом сам обеспечивал себя вооружением, артиллерия и стрелковка были полностью свои, по танкам и самолетам доля импорта была чуть больше десяти процентов. И нельзя сказать, что союзники слишком разорились на помощь нам – Англия получила из-за океана втрое больше, чем СССР, а по таким позициям, как мясо и шерсть, даже маленькая и бедная Монголия сумела помочь нам больше, чем США. Однако же поставки алюминия, взрывчатки, автотранспорта, телефонного кабеля и еще многих других товаров были нам жизненно необходимы – может, мы и справились бы и без этого, но ценой гораздо большей крови. И если бы встал вопрос ребром – ленд-лиз при условии доступа заклятых друзей к нашей тайне? Какое решение должен был принять Сталин – или как поступили бы вы на его месте?
Моя циничная натура подсказывает варианты – от «международного контроля» (если бы Сталин поставил на долгосрочный союз с США, «ялтинскую систему», как было в реале) до полного отрицалова (если бы вождь оказался сволочью, обеспокоенной лишь собственной властью). Ну а подлодка К-25 была бы удачно сброшена со счетов, пропав без вести в море, – и ничего личного, вы уже сделали свое дело, и больше не нужны. Но Сталин всю свою жизнь вложил в строительство советской державы, подняв ее из пепла к звездам (как он понимал процесс, то вопрос другой), оставив после себя не миллионы в швейцарском банке, а лишь койку с солдатской шинелью и несколько тысяч книг личной библиотеки с собственноручными карандашными пометками (отрадно, что теперь среди них будут и те, что попали в это время на борту нашего «Воронежа»). И принять то, что случится через тридцать восемь лет после его смерти, он не мог никак.
Это лишь у нас, у русских, есть только два понятия – «война» и «мир». А в английском языке понятий много: «торговая война», «культурная война», «дипломатическая война», «экономическая война» (не путать с торговой, это уже следующая стадия, когда в твои карманы, во внутреннюю политику лезут) и собственно война («war war», так и называется, дословно «военная война», мы переводим как «горячая»). Даже ленд-лиз по большому счету был из той же линии – размен крови советских людей на американскую прибыль. И целью было не банальное завоевание – невыгодны в двадцатом веке колонии! – а установление своих мировых правил, обязательных для всех, ну и, конечно, себя на место не только первого игрока, но и арбитра – и это будет, по-ихнему, «честная игра». Со ступеньками к новому мировому порядку – Атлантическая хартия, план Маршалла, Бреттон-Вуд. Но с чего вы взяли, что в эту игру можете играть лишь вы одни?
И вы потеряли время в самом начале, «паровозы надо давить, пока они чайники». Но слишком фантастичной выглядела версия «мы из будущего», чтобы сразу принять ее всерьез. И слишком быстро развивалась ситуация – про супер-Сталинград я уже рассказал, а Курской битвы тут не было, потому что в этом варианте истории Советская армия вышла к Днепру уже весной сорок третьего, не было немецкого контрудара под Харьковом, не возник южный фас «огненной дуги», и Днепр мы форсировали летом, уже с исходного рубежа по левому берегу, а не выйдя туда после тяжелых боев. Наши потери были существенно меньше, и значит, быстрее шло накопление боевого опыта, совершенствование умения воевать, – а вот у немцев все наоборот! Зимой сорок четвертого наши вышли на Одер – когда союзники только высадились во Франции. И встреча у нас с ними была не на Эльбе, а западнее Рейна – жалко, что не успели в Париж, вот отчего-то мечтал когда-нибудь съездить, увидеть этот город. Здесь нет разделенной Германии и Западного Берлина – а одна лишь единая ГДР, а заодно и Народная Италия. Лишь через три года вы начали что-то подозревать – довелось мне (уже не в роли командира подлодки) принять участие и в японской войне сорок пятого года, с учетом опыта и послезнания, завершившейся для самураев с еще более разгромным счетом – нет в этом мире двух Корей и в Пекин вошли советские танки. В Токийской бухте при подписании капитуляции Японии на борту линкора «Миссури» (как в той истории) после официальной части ко мне подошли трое – адмиралы Нимиц, Локвуд и с ними еще тот, кого я принял за переводчика – со словами:
– Мистер Лазарев, прошу передать это вашему правительству – можете считать это официальной позицией США. Мы категорически настаиваем, что любые иновременные контакты, если таковые имели место, должны быть достоянием не отдельной страны, а всего мирового сообщества. При всей фантастичности этого предположения, поверьте – мы не намерены шутить. До войны, может быть, и не дойдет – но мы, я имею в виду тех, кто правит Соединенными Штатами, этого никогда не забудем и не простим.
Блефовали американцы – не было тогда у них уверенности, была лишь гипотеза, «одна из возможных». Которую высказал как раз тот неприметный третий, «лучший аналитик Америки», с которым мы еще встретимся не раз. И не то время было, чтобы сразу по завершении мировой войны начинать следующую, с бывшим союзником, этого и их электорат не понял бы. И у СССР были уже развязаны руки, кончилась война, и наши уже не половина, а две трети Европы. И нет у США никакого военного превосходства – даже если не считать шесть боеголовок на борту «Воронежа» по пятьсот килотонн, здесь наши испытали Бомбу уже в сорок пятом, а американцы уже после нас и после завершения вой ны с Японией, так что «хиросимой» в этой истории стал китайский Сиань в кризис пятидесятого года. После которого и началось между СССР и США противостояние с взглядом через прицел – первые годы после Победы был пусть и худой, но мир.
Мир, который был лучше того, что в иной истории, – для нашей страны. Не верю я ни в бога ни в черта – но являлась мне во сне, уже не раз, некая личность, сказавшая с мерзкой усмешкой:
– Вы, люди, приписываете мне самые ужасные козни ради умножения зла в этом мире. Когда сами, дай вам волю, устраиваете такой ад на земле, что у меня бы фантазии не хватило. Из-за ваших изменений истории здесь уже погибло людей больше на несколько миллионов, чем там, откуда вы пришли. Дерзайте дальше – а я лишь смотрю и ожидаю с интересом, какой будет финал!
Сгинь, рогатый, нету тебя! Ты лишь плод моего подсознания. Или мне и правда к попу пойти, чтоб тебя изгнал? По существу же – СССР в этой истории потерял на шесть миллионов человек меньше, по самым скромным подсчетам. А что где-то в Африке ад на земле, так это лично мне по барабану. Даже в Китае – попал Мао в Сиани под американскую Бомбу, и сидит сейчас в Пекине верный сталинец товарищ Ван Мин, строя в северной половине Китая (без Маньчжурии, которая по факту часть СССР, и без Синцзяна с Тибетом, которые пока сами по себе) истинный социализм. А что чанкайшистская сволочь пока не желает признать правоту учения Ленина – Сталина, которое истинно, оттого что верно, – так это проблемы Чан Кайши, когда его вешать будут, как бесноватого фюрера в Штутгарте в сорок пятом. Мы здесь гораздо сильнее, чем там, – и я даже представить не могу, как бы чужой президент, премьер, госсекретарь Сталину бы указывал: «Так измените вашу Конституцию, раз она противоречит нашим требованиям», как англичане Ельцину в девяностых. На любой ваш ультиматум ответим, как вождь (в этой истории не умерший в пятьдесят третьем, и я надеюсь, многие ему лета!) во всеуслышание заявил 9 мая этого года – когда после бомбежки Ханоя и морского боя едва до атомной войны не дошло. И никакой «перестройки» (в результате которой мы потери понесли больше, чем от Гитлера) вы у нас не дождетесь – назло вам, капиталисты проклятые, будем жить долго и счастливо, жизни радоваться и детей растить в духе идей коммунизма!

Помню я, когда лебеди плыли по канавке, по Лебяжьей,
Помню ветры метельные, злые над Сенатскою однажды…
И замёрзшую Чёрную речку, и мятежный лёд кронштадтский,
И, конечно, школьный вечер, выпускной мой бал.

Песни иных времен (подходящие по содержанию) здесь очень популярны. И эстрада, и барды – хотя имена тех, кто поет их вместо Высокого, Городницкого, Розенбаума, мне ничего не говорят (да и исполнение похуже – или это я к тому привык?). А сами песни правильные. И эти, про Ленинград, – я в Москве жил, на Севере служил, а в Ленинграде родился, ленинградцем и останусь. К названию «Петербург» отношусь исключительно как к историческому, пусть и уважаемому, но оставшемуся в прошлом. Ну а ленинградцам этого времени предложи даже дискуссию о переименовании – не поймут, так как хорошо помнят, что Петербургом этот город немцы называли. В каждый свой приезд вижу – а бываю я тут по службе часто, – как Ленинград растет и хорошеет, вот интересно, каким он будет в конце двадцатого века этой истории? Метро уже есть, две ветки, от Финляндского вокзала до Автова и от «Горьковской» до Электросилы, строятся и новые станции. Парк Победы уже есть, на Московском проспекте, и новые кварталы панельных пятиэтажек на окраинах (их здесь «кубиками» называют, а не «хрущевками»). Да и не совсем копии «хрущевок» – вот не было в моем времени на крышах теплиц, оранжерей или зимних садов или просто смотровых площадок с ограждением. Зелени много, все те же тополя (которые через полвека начнут рубить – но пока что незаменимы, растут быстро). Автомобили на улицах – не только уже привычные «Москвичи», «Победы», ЗиМы и грузовые ГАЗ-51 и ЗиС-150 (хотя и довоенные «эмки», полуторки и трехтонки встречаются), но и совсем незнакомые мне изделия немецкого, итальянского, чешского автопрома. И народ уже не в шинелях и кирзачах, у кого-то в руках транзисторные радиоприемники вижу (два года уже как в широкой продаже – а такой анахронизм, как регистрацию и разрешение приемников в милиции, здесь отменили еще в пятидесятом). Белые ночи в Ленинграде лучшее время, – вот и захотелось неделю отпуска не на югах провести, а тут, в городе, где я родился пятнадцать лет тому вперед.
Мы наступаем по всем направлениям… Легко было полярникам, как в фильме «Семеро смелых», отработал на зимовке, и полгода отпуска, до следующего сезона. Ну а мне – слова Сталина: «Незаменимых нет – но цена замены может быть слишком высокой», – не знаю, в иной истории он то же самое говорил или уже здесь уточнение? И важное преимущество социализма – возможность «в ручном управлении» концентрировать ресурсы на наиболее важных фронтах. Три особых главка были созданы здесь еще в сорок третьем – атом, ракеты (и реактивная авиация), радиоэлектроника (забавно, что с этой точки зрения и американский «Манхэттен» ближе к стройкам социализма, чем к частному бизнесу). Ну и конечно, атомный флот – на Севмаше досрочно (на месяц раньше) сдали уже тринадцатую «акулу», и еще три, А-14, А-15, А-16, в работе, а ЦКБ «Рубин» здесь в Ленинграде заканчивает проект уже ракетной атомарины, аналога нашего «Воронежа». При том что у США есть пока один лишь «Наутилус», который, страдая от «детских болезней», больше чинится у стенки, чем ходит. А наши лодки по своим характеристикам ближе к «ершам» (они же «проект 671», середина шестидесятых), чем к нашим же первенцам иной истории («проект 627», тип «Ленинский комсомол»). Интересно, каким в этой истории будет Карибский кризис через семь лет (и будет ли он?), если у СССР в Атлантике окажутся не четыре дизельные лодки, как в той истории, а двадцать, тридцать атомарин?
А кто отвечает за этот участок фронта пока еще не «горячей» войны? Вы правильно поняли. Должность замминистра сродни старпому на корабле – самая «собачья». Заниматься приходится и кораблестроением, и выработкой тактики, и боевой подготовкой. Очень удачным оказалось решение построить «белуху» – береговой учебный комплекс даже внешне похож на «акулу», вытащенную на берег. Чтобы личный состав получил необходимый навык еще до того, как очередная атомарина поднимет флаг – конечно, все задачи отработать не получится, но все ж заметно сокращает срок, по истечении которого, например, упомянутая мной А-13 достигнет боеготовности. А сколько забот доставляет решение Совета труда и обороны – подключить к постройке атомных лодок кроме Севмаша еще и Адмиралтейский завод в Ленинграде и «Красное Сормово» в Горьком. Последний выбор кажется странным – но там и в войну достраивали дизельные лодки, а после делали механизмы и оборудование для «акул». В теории, размеры атомарин (три с половиной тысячи тонн надводного водоизмещения, если максимально облегчить) позволяют пройти через Волго-Балтийский, Беломорский и даже Волго-Донской каналы, а также через шлюзы на волжских каскадах ГЭС. Что открывает для ВМФ СССР дополнительные оперативные возможности по усилению Черноморского флота (который сегодня вернее будет Средиземноморским называть). И в планах на перспективу – на Севмаше строить ракетные «косатки», проект которых еще окончательное утверждение не прошел, а «акулы», лодки-истребители, получать от ленинградцев и горьковчан.
При том что атомные лодки – это далеко не весь флот. В иной истории на море СССР так и не вышел за рамки стратегической обороны. В этой само сохранение наркомата (затем министерства) ВМФ вызвано пониманием Сталина разделить задачи: армия отвечает за оборону континентального периметра (вблизи которого здесь нет сильного сухопутного врага – Атлантический альянс тут лишь бледная тень НАТО, без ФРГ, Италии, Турции, Испании, Греции, Франции и полНорвегии), ну а флот обеспечивает экспорт социализма в далекие заморские страны по всему миру. Первым тут уже был Вьетнам – когда в сорок пятом, только японцы капитуляцию подписали, как пришли в Хайфон (где французы еще не успели свою власть восстановить) советские транспорта с оружием для «дедушки Хо». И такой пожар в итоге разгорелся – что Франция вылетела из Индокитая на год раньше, а Хо Ши Мин прибрал к рукам еще и почти весь Лаос. Правда, на юг Вьетнама сразу же американцы влезли – так что в этой истории вьетнамская война уже идет, с конца пятьдесят третьего. При этом ДРВ имеет с СССР подписанный договор о военном союзе, и там законно и открыто находятся наши войска. Янки же воюют в основном с южновьетнамскими партизанами – но всего полтора месяца назад едва до большой драки не дошло, едва погасили.
Так вот, согласно утвержденной Советом труда и обороны морской доктрине СССР, подводный флот – это лишь первый этап. Дизельных лодок, причем новейших, уже послевоенных проектов, в составе ВМФ СССР и Фольксмарине ГДР уже больше, чем во всех прочих флотах мира, вместе взятых. Про атомарины я уже сказал – и сбавлять темп мы не намерены. Но помним, что лодки, даже атомные, всех боевых задач решить не могут, против берега не работают, ПВО не обеспечивают, то есть прикрыть конвой или десантный отряд не сумеют. Нужны «силы контроля поверхности», то есть мощный надводный флот, поддержанный авиацией, – а на удаленном морском театре только палубной авиацией. Строительство такого флота – второй необходимый этап. И, наконец, третий – это способность не только нанести по вражескому берегу огневой удар, но и высадить туда свои войска и в дальнейшем обеспечить их снабжение. Когда этот план будет реализован – СССР сможет играть на равных с США в любом месте планеты. Пока – мы лишь у своих берегов сильны, а где-то далеко в океане лишь атомные подводные рейдеры могут работать, что «господством на море» никак не назвать. В высоких московских коридорах Вьетнам вызывает тревогу именно из-за трудности обеспечить коммуникацию на Хайфон – которую американцы даже без большой войны прервать могут, подобно тому, как в тридцатые одной из причин падения Испанской республики была невозможность силами ЧФ обеспечить безопасность конвоев в республиканские порты, потому что франкистский и итальянский флот господствовал в Средиземке. А так как в этой истории ДРВ наш полноценный союзник, то в случае проигрыша войны политический ущерб для СССР будет намного больший. При том что на Дальнем Востоке на море мы откровенно слабы: исторически сложилось, что все наши верфи и обеспечивающая флот инфраструктура – это европейская часть Союза, перевести корабли на Тихий океан можно, но обеспечить их базирование никак не получится, эту проблему мы даже в иной истории до конца не решили, корабли ТОФ уходили на списание по техническому износу гораздо раньше, чем на СФ, БФ, ЧФ, именно по причине острой нехватки ремонтных мощностей. И сейчас из тех же атомарин две геройствуют у берегов Вьетнама, еще две в Атлантике (операция «Сомали», но о том пока промолчу), восемь на Севере в составе СФ. При том что в этой истории Корея (полностью) и Маньчжурия интегрированы в народное хозяйство СССР (новый статус «ассоциированных», это уже союзная республика по факту), да и весь наш Дальний Восток куда более развит, чем в моей истории. Но все равно – во Владивостоке и ресурсов, и обученных людей куда меньше, чем на Севере, не говоря уже о Ленинграде или Севастополе. Для нужд Большого флота явно не хватает.
Я все же подводник, а не кораблестроитель. И куда мне до таких зубров здесь, как Малышев, «князь танкоградский», которого Сталин после Победы перебросил с танков на флот (как и в иной истории), или Борис Бутома, который строил великий флот адмирала Горшкова при Брежневе, а здесь пока что у Малышева в заместителях. А приходится разбираться – чтоб улаживать разногласия между производственниками и моряками. Например, чтобы размеры лихтеров для «Карла Маркса» и «Фридриха Энгельса» (атомных ледокольных лихтеровозов постройки ГДР, уменьшенных аналогов «Севморпути» нашей истории) совпадали или были кратны размерам десантных катеров – которые, в свою очередь, заданы требованием вместить и высадить на необорудованный берег один танк или взвод пехоты в полной экипировке (малый десантный катер, две штуки в док-камере занимают ровно такое место, как один грузовой лихтер), или три танка (средний катер – подобен одному лихтеру). Два «вождя» были заказаны камрадам для обеспечения «северного завоза» и линии на советский Грумант (архипелаг Шпицберген в этой истории тоже наш) – вышли же очень хорошие корабли «двойного назначения», каждый из которых может доставить и высадить механизированный полк на берег хоть Исландии, хоть Гренландии, хоть Канады или США. Но дороги все-таки – и следующие серии десантных кораблей строились по более простому проекту.
Не атомные и меньшего размера. Силуэтом на торгашей похожи, но мощные среднеоборотные дизели обеспечивают ход в двадцать два узла – а в перспективе предусмотрена установка форсажных газовых турбин, тогда выйдет, по расчетам, и двадцать шесть. Загрузка через лацпорты в борту (похоже на то, что в нашем времени называли «ро-ро», горизонтальная погрузка), выгрузка через носовую аппарель. Усиленная палуба с подкреплениями под пушки и люк-лифт из трюма: корабль может нести и вертолеты, тогда трюм (или его часть) превращается в ангар. Такие вот получились «быстроходные паромы» для народного хозяйства (используются в этом качестве на Балтике, Средиземке, Дальнем Востоке), они же десантные корабли, тип «вепрь» и более крупные «носороги». Строятся большей частью на верфях ГДР – но также и здесь, в Ленинграде, на заводе Жданова, а также на калининградском «Янтаре». Там же, где новые эсминцы – а по факту «большие противолодочные», которые уже несут кроме артиллерии зенитные ракеты С-75В и противолодочные торпеды. Заложены уже ракетные крейсера (проект 58 – унаследовали номер от своего аналога в иной истории). Еще в строю линкоры и крейсера минувшей войны (включая немецкие, итальянские и французские трофеи). И в постройке на Балтийском и Адмиралтейском заводах корабли, уже не имеющие аналогов там , – большие авианосцы «Степан Супрун» и «Полина Осипенко», атомные (опыт эксплуатации таких установок на «вождях», ледоколе «Ленин» и подлодках сочли достаточным), по сорок пять тысяч тонн. Здесь уже не первые авианесущие корабли в советском ВМФ – первыми были ленд-лизовские эскортники «Владивосток» и «Хабаровск», которые даже на нашу японскую войну сорок пятого успели, ценность их была уже тогда исключительно в том, что мы опыт получили, поскольку с их палуб даже ленд-лизовские «хеллкеты» работали с трудом, слишком маленькие все же, корпуса и машины транспортников-«либертосов». За ними были послевоенные «Чкалов» и «Леваневский», по примеру американских «кливлендов» перестроенные из крейсеров – тоже не слишком удачные, палубы коротковаты для реактивных. И вот, наконец, полноценные авианосцы, ничем не уступающие, а кое в чем даже превосходящие то, что есть у США! Процесс идет пока не слишком быстро, даже атомарины спускать здесь уже пристрелялись на потоке, сначала по одной, затем по две, три, а теперь даже по четыре лодки в год; а авианосцы – это дело новое. Сколько нервов из-за них сгорело у ответственных товарищей из министерств, сколько раз я сам в Ленинград мотался, не все вопросы можно решить по телефону. Но движется дело – и вот будут через шесть лет советские атомные авианосцы у берегов Кубы, в сопровождении множества ракетных эсминцев и атомных подлодок. Мы наступаем по всем направлениям – а ты, рогатый, не хихикай мерзко! Поскольку нет у нас выбора – или мы победим, или, не дай бог, и тут «перестройка». Хотя и на внутреннем фронте делается немало – и я надеюсь, капитализм не пройдет!

Мирное небо над крепостью Бреста,
В тесной квартире счастливые лица.
Вальс. Политрук приглашает невесту,
Новенький кубик блестит на петлице.
А за окном, за окном красота новолунья,
Шепчутся с Бугом плакучие ивы.
Год сорок первый, начало июня.
Все ещё живы, все ещё живы.

– Мы в отпуске! – Анюта шутливо дергает меня за рукав. – Время отдохнуть от дел и даже мыслей о них. Не ты ли говорил, что нельзя все время жить на форсаже?
Ну да, «нельзя все время на форсаже – моторесурса не хватит». И восстанавливаются ли нервные клетки, это большой вопрос. В принципе, я могу отпуск попросить в любое время, на законный двухмесячный срок – подпишут без разговоров. И улететь на Ил-18 в Ялту, Гагры, Сухуми – если вы помните старый советский фильм «Запасной игрок», где молодой Вицин играл (фильм Сталину понравился и в этой истории тоже вышел, с тем же составом актеров и с тем же сюжетом), то представляете, как выглядели советские курорты в эти годы, – я же, там побывав, могу подтвердить, что от истины очень недалеко. Вот только после окажется, что за время моего отсутствия всего накопилось – а спросят с меня, невзирая ни на что. У прусского фельдмаршала Мольтке был идеально вымуштрованный штаб – «война началась, наконец я могу отдохнуть», – а нам до того далеко. И дело тут даже не в русском бардаке – а в принципиально разном подходе. Немецкая штабная культура – это «живой компьютер», где нет людей, есть четко взаимосвязанные функции, которые безличностный исполнитель обязан выполнять подобно биороботу, буквально в рефлексы вбив алгоритм действий в ответ на типовые вводные. Такая система предельно дуракоустойчива (поскольку от отдельно взятого дурака практически ничего не зависит), но, во-первых, зависает в ситуации, не предусмотренной программой, во-вторых, требует буквально дрессировки личного состава, а в-третьих… ну не наше это по менталитету! Русский бардак – это зачастую до конца не додавленная инициатива масс, которая нас нередко и спасала. Вот отчего-то выходило, что попытки насадить у нас немецкий орднунг реально приводили к возникновению монстра, сочетающего недостатки обеих сторон, но без их достоинств – как, например, палочная система Николая Первого, приведшая к поражению в Крыму. Ну а мне сейчас нередко приходится иметь дело с засильем творческих личностей, у каждой из которых свое мнение «как надо», с результатом в любую сторону, как «лучшее враг хорошего», вот только с прочими подсистемами согласовывать надо, и сроки сдвигаются, а «дорога ложка к обеду», так и банально обещали и «нешмогли». С чем-то и кораблестроительный отдел Министерства разобраться может – как, например, на Сормовском заводе, осваивая заказы для атомарин, кое-что так улучшили (реально упростили и удешевили, при сохранении технических данных), но одну трубу сдвинули на полметра, и это в компоновку отсека не влезало. А с глобальным решением межведомственных споров что делать?
С тоской вспоминаю прежние времена, когда я командовал подлодкой. И все было просто и ясно, как в какой-то песне из будущего, «где враг на мушке, рядом свои – и никого кроме них». А здесь я один из немногих, кто в этом времени знает примерные массогабариты техники и вооружения будущих времен, а наши конструкторы весьма склонны проектировать «по самолетному» – при максимуме боевых качеств, минимальные размеры и вес. Что приводило к предельно плотной компоновке, «крейсер в размерах эсминца» (как было сказано про проект 58), премии и ордена за создание действительно выдающегося образца – а завтра окажется, что модернизация невозможна и срок службы корабля вместо тридцати-сорока лет (даже полувека) по корпусу и машинам ограничивается десятью-пятнадцатью (сменой поколений вооружения и технических средств). Что для казны выходит намного дороже, чем экономия на размерах – но попробуй объяснить это товарищам из минсудпрома, уже раскатавшим губу на премии! И не разглашать при этом истинную причину – например, что погреба и подбашенные отделения зенитной установки 57-4 должны быть «на вырост», сейчас это явное излишество, удорожающее проект, но окажется очень полезным, когда лет через десять сюда вместо зенитки встанет ЗРК (аналог «Осы» или даже «Кинжала»). Равно как и высота межпалубного пространства и прочность палуб на упомянутых мной «десантных паромах» должны соответствовать массе и габаритам вертолета класса Ка-29 (которого пока даже в проекте нет). Хорошо еще, что посвященные товарищи (и Кузнецов, здесь пока еще бессменный военно-морской министр, и Зозуля, замначальника Главного Штаба ВМФ, и Головко, все еще командующий СФ, и оба вождя, Сталин с Пономаренко) оказываются на моей стороне. Но нельзя же каждый раз в споре – на высший авторитет ссылаться! И товарищ Сталин, конечно, разберется – вот только это будет минус тебе, если не можешь вопрос в своей компетенции решить самостоятельно. А вопросов в сфере ответственности замминистра – практически столько же, как у самого министра. И кораблестроение – это лишь одна из сторон: поступление кораблей на флот надо с планом боевой подготовки увязать, с выделением ресурсов, комплектованием экипажа – вплоть до соцкультбыта в месте базирования. Чрезвычайный фонд, опять же, внимания требует – это сверхплановый резерв, выделенный для экстренного расширения «узких мест», если таковые вдруг проявятся – вот только не дай бог, если после выяснится, что использовали неэффективно, а то и еще хуже: думаете, в сталинское время не было хищений и коррупции? В общем, постоянно разные проблемы возникают, требующие срочного решения и согласования – так и выходит отдых, неделя тут, десять дней там. И хорошо, если с Анютой вместе.
Поскольку она у меня тоже человек очень занятой. В той далекой жизни я так и не женился – Ирочка, с которой мы там по этим мостам гуляли, и целовались, и планы строили, в девяносто первом вышла замуж за шведа и умотала за рубеж, «ты прости, но хочу, пока молодая, в цивилизованном мире пожить». Ну а я уехал по месту службы, за двадцать лет вырос с летехи до кап-1, командира «Воронежа», честно служебную лямку тянул, а дальше уже рассказал. Аня, бывшая партизаночка, была среди тех, кто тогда, в сорок третьем, нашу секретность обеспечивал, как у нас с ней сложилось, это уже личное, она сама расскажет, если нужным сочтет. Пока же живем мы с ней душа в душу уже двенадцать лет, в сорок четвертом наш первенец родился, Владислав, затем Илья и Оля. Анюта же, еще на Севере показав организаторские способности, уже тогда стала помощницей у Пономаренко, на тот момент главноответственного за идеологию и пропаганду, ну а теперь считающегося первым кандидатом в преемники вождю.
– Девочка ах какая красивая, ах какая правильная, – передали мне слова Пономаренко, сказанные еще тогда, в сорок третьем, – золотой фонд нашей молодежи.
Красивая – тот же типаж, что у Ирочки был. Внешнее сходство с героиней Лизы Боярской из кино «Адмиралъ» (сам фильм, на мой взгляд, откровенно слабый). Ближе к стандарту красоты конца века – здесь (вспомните фильмы 30-х – 50-х нашей истории) идеалом считаются «кукольные» личики и невысокие плотные фигуры – ну а Аня вполне могла бы в какой-нибудь кинофэнтезятине эльфийскую принцессу сыграть. Физкультурница – на нее взглянуть, и не скажешь, что у нас уже трое детей, – впрочем, я слышал, что после родов расплываются лишь те, кто за собой не следит. Стройная, длинноногая – джинсы бы ей пошли, но платье «стиля пятидесятых» (тонкая талия, юбка как парашют) смотрится намного лучше. И поверх наброшено – помню, сам ей когда-то ответил на вопрос, «а что в двадцать первом веке носили», ну я и вспомнил любимый Ирочкин фасон, «летящую» накидку – которую остряк Валя Кунцевич (еще один из наших, «воронежских») назвал «стиль бэтвумен». Аня подхватила «на ура», ну а после оказалось, что вкусы инструктора ЦК КПСС, да еще той, кто успела в кино здесь сняться (было и такое!), это предмет для подражания – в первую очередь для жен ответственных товарищей, ну и конечно, московской богемы, а за ними – большинства советских женщин подходящего возраста. Серега Сирый (еще один «воронежец», мой командир БЧ-5 и лучший мех, кого я знал) ворчал, что «в этих пальто и плащах все фемины на мусульманок в мешках похожи». Ну, если закутаться и капюшон надвинуть – только обычно «бэтвумен» носят не застегивая по бокам (наверное, чтобы можно было даму незаметно за талию обнять), и когда развевается (от ветра или движения), то картина очень эротичная и непредсказуемая. А шляпы с вуалью вообще непонятно как в советскую моду вернулись – хотя вроде вспоминаю, что Любовь Орлова такую шляпу носила не только в фильме «Цирк», видел фото, где она же, готовясь к другому фильму, на ткацкой фабрике с работницами беседует, входя в роль. На эту тему даже Аркадий Райкин (который здесь уже хорошо известен) успел с эстрады проехаться: «С девушкой познакомился, назначил свидание под часами у вокзала, ровно в два пришел с цветами – а там три девушки стоят, все в накидках и в шляпках с вуалью, как понять, которая моя», – а теперь представьте это растянутое на пять минут и с интонацией, зал от смеха катался. И Анюта смеялась – а я вот только не понял, это где и когда бывало, чтобы девушки, и не одна, а три, на свидание пришли раньше времени?

Здравствуй, Матросский, наш Васильевский остров,
Здесь блокадные пели когда-то соловьи,
В зелени парков бродят юные пары,
Ленинградская верность – защитница любви.

Верно – смотрю, тут среди гуляющей публики парочек очень много. Молодые в большинстве – но нет-нет, и людей в возрасте тоже увидеть можно. Хотя, может, просто живут тут рядом и по делу вышли – время еще не позднее, одиннадцати нет, три часа еще до разведения мостов. Чинно, под руку, идем по набережной к Эрмитажу, справа шпиль Адмиралтейства тускло блестит. Анюта такая красивая, на Незнакомку Блока похожа – в модной широкой шляпке, платье веет с шелковым шелестом, плащ вдруг взлетит, парусом надутый, и снова фигурку скроет. На Дворцовом мосту прохладно и ветрено, за колокольней Кунсткамеры вечерняя заря светится – а после незаметно в утреннюю перейдет. Внизу буксир баржу тянет, лодки и катера снуют. А перед нами Васильевский, где я жил когда-то в будущем. Дальше по берегу, за мостом Лейтенанта Шмидта – училище Фрунзе, бывший Морской корпус, возле которого бронзовый Крузенштерн стоит, сколько мы тут с отцом по набережной гуляли, когда я пацаном был, и на вид ну почти ничего не изменилось с тех пор. И Анюта, я вижу, на тот берег смотрит – порывом взметнуло вуаль от лица, слезу вижу на ее щеке.
– Солнышко, ты плачешь? Что с тобой?
– Ветер глаза слезит, – отвечает она, – чуть шляпу не снесло!
Отвернувшись, поправляет вуаль. Войной обожженная – даже передо мной боится слабость показать. Она ведь тоже ленинградская – до войны здесь же училась в ЛГУ, здание за Кунсткамерой, «Двенадцать коллегий». А жила на Петроградке – и родители ее в Блокаду погибли. И про нее саму наш любитель истории Сан Саныч (кап-3 Головин, на «Воронеже» был командиром БЧ-1) откопал в какой-то книжке, что в нашей истории она погибла в Белоруссии в июне сорок четвертого, трех недель не дожив до прихода наших. Стальной пытается казаться – а мне хочется ее за плечи обнять, к себе прижать, от всех невзгод защитить, – но не принято здесь так, у всех на виду, вот когда в «Асторию» вернемся и детей спать уложим…
– Ты знаешь, ученые здесь решили, что наше время параллельное, – говорю я, – где-то там линия, с которой мы сюда попали, тут наша. Но тогда выходит, что время – это не ось, а как минимум плоскость. А значит, на ней может быть бесконечно много прямых, или кривых. И где-то может быть линия, в которой наш «Воронеж» вернулся из того похода, ни в какую временную дыру не провалившись. А где-то линия, в которой войны не было и ты университет закончила, вышла замуж за профессора, и гуляете вы сейчас всей семьей по этому же месту.
Анюта молчит с минуту. Затем отвечает серьезно:
– Может быть. Но я бы туда не хотела. Тот мир будет уже не наш, понимаешь? Та иная я в нем бы жить могла – а я уже никак, и ты тоже. Если мы знаем – и уже тут все меняли. Слышала я про эту теорию – там еще говорилось, что параллельные линии связаны через вероятность событий. Если мы здесь победим, построим коммунизм – то и в том мире все случайности будут с большей вероятностью в нашем направлении выпадать. Теория не подтверждена пока – но ведь и не опровергнута, а значит, возможно, так и есть. Тогда мы тут проиграть не имеем права. Потому что это потянет за собой и другие миры, в которых будет хоть чуть, но хуже.
Ага – а еще если линии и пересекаться могут? Не только расщепляться, но и сливаться. Вот будут ягодки, или даже арбузы-мутанты, если снова пересечемся мы, победивший СССР, и та ветка, где капитализм! Хотя они в научно-техническом отношении сильно впереди – ну так мы здесь развиваемся быстрее, догоняем. А пока здесь нам надо не споткнуться – ничего ведь в этом мире не предрешено, и шанс есть переиграть, наши ошибки исправив. Есть вероятность, что наделаем других – но это лучше, чем знать и ничего не делать. А делается очень многое – про морской фронт я уже рассказал, но ведь и там мы вовсе не «горячую» войну проиграли. Этот мир наш – и капиталистам мы его не отдадим!
Материально-техническую базу строим успешно. Жизненный уровень советского народа повышаем. Но знаем, что одним этим ограничиваться нельзя. Вспоминаю телеящик из прошлой жизни, хотя сколько лет прошло – как какая-то звезда демократии, вроде новодворской жабы, визжит:
– Что я получила от советской власти? Панельную клетку в хрущевке и все дешевые атрибуты – ковер на стене, мебельная стенка, хрусталь в серванте, телевизор! И ради этого моих предков убивали в Гражданскую, раскулачивали, морили голодом, гнобили в лагерях – и заставляли верить, что вот это – светлое будущее? Когда в цивилизованных странах уже норма два автомобиля на семью и дома с отдельной спальней у каждого!
Дура, вероятно, представляла Россию до большевиков как сплошной хруст французской булки. Вот только так, как герои романов Льва Толстого (и прочих классиков), жило лишь менее десяти процентов населения, так что вероятность попасть в то время (как в фантастических романах) и оказаться графом Облонским или даже интеллигентом Базаровым – посчитайте сами. Но никому из летописателей не был интересен быт крестьян и рабочих – и даже в «музеях деревянной архитектуры» (видел такой под Новгородом еще в той, прошлой жизни в двадцать первом веке) сохраняются избы прежде всего богатых крестьян. Очень жаль, что никто из булкоедов не увидит жилище деревенского бедняка или рабочую казарму (в сравнении с которой сталинский барак – это пятизвездочный отель) – да, были среди фабрикантов отдельные уникумы, кто создавал для своих рабочих нормальные условия, строили хорошие дома, – но большинство господ рябушинских предпочитало соорудить что подешевле, лишь бы рабсила с холоду не передохла – а если и вымрут, других наймем. А что сказали бы о «панельной клетке с коврами на стене» те, кто жил семьей в углу сырого подвала, занавеской отгородясь? В этом времени о том еще не забыли – иные из тех, кто это застали мальцами, служили здесь у меня уже в офицерских чинах и рассказывали всякое, и мне, и другим нашим «воронежцам».
Мы проиграли там – потому что остановились. Коммунизм, в отличие от капитализма, – это постоянное движение вперед, за Идеей, за мечтой. А мы там свели мечту к «паре автомобилей и ста сортам колбасы» – забыв, что еще Ленин сказал, что материальный достаток и капитал рабочим дать может в теории. Мы упустили фронт борьбы идей, состязания культуры. Здесь же будет по-другому. Советский Союз этой истории, по прошествии одиннадцати лет после Победы, уже не похож на себя же в истории там – и разница не только в экономике, мы и в том мире в пятидесятые имели рекордный темп роста ВВП, догоняя США. Сама жизнь стала другой… я даже не знаю, как ее назвать! Новый НЭП, кооперация, подлинная демократия Советов? На фоне активной пропаганды Идеи коммунизма и ее творческого развития. А еще в этом мире гораздо меньше вранья, все как-то честнее. Что выйдет в итоге – узнаем через тридцать лет. Я очень хочу дожить до здешнего 1991-го и услышать по радио: «В СССР все спокойно». В другом Союзе – не том, который мы знаем и который нес в себе бациллы смертельной болезни. А в ином, сохранившем достоинства того СССР, но избавленном от его недостатков.
Мы наступаем по всем направлениям. Чтобы нести свет коммунизма по всему миру. Имея возможность заранее продвигать тех, кто известен нам как «наша» фигура. Хотел бы я увидеться вживую с тем, кто прилетит в Москву через неделю – и чей портрет рисовали на футболках молодые люди двадцать первого века. И что выйдет из этого проекта – к которому проявил живой интерес сам Сталин – всего через четыре года.

Ретроспектива 

Москва, лето 1945-го 
– Вы хорошо справились в сорок втором, товарищ Быстролетов. И после работали успешно. Выглядите хорошо – на озере Рица отдохнули. Как ваше здоровье? Есть ли какие-то замечания, пожэлания, нарэкания?
Время товарища Сталина – дорого. Но «нет у нас незаменимых – однако есть те, кого заменить будет трудно». А Дмитрий Быстролетов – внебрачный сын графа Толстого (не того, кто автор «Войны и мира», но из того же рода), сам граф (успел законно получить титул), учившийся и в Севастопольском морском корпусе, и в Пражском университете (диплом доктора права), в Цюрихском университете (диплом врача), моряк, художник (Академии искусств Парижа и Берлина), успевший пожить и среди туарегов в Сахаре, и среди пигмеев в африканских джунглях, принятый за своего и аристократами Англии, Франции, Италии, и промышленниками, банкирами США, Германии, Голландии, знающий двадцать два иностранных языка… Увлекшийся марксизмом еще в юности, с дореволюционных времен, затем сотрудник ЧК, агент ИНО ОГПУ, успешно добывавший секретную информацию из Госдепа США и личную переписку Гитлера с Муссолини. Фильм снять про его жизнь – так киношный Индиана Джонс курит в сторонке. Кстати, можно после, хоть через десять лет, когда операция будет завершена, озадачить и товарищей из Союза писателей, и киностудии – чтоб советские люди знали своих героев и равнялись на них, а не на какого-то Индиану.
В тридцать восьмом он был арестован по приказу врага народа Ежова. Там  сидел «до звонка», был реабилитирован в пятьдесят шестом, еще девятнадцать лет, до самой смерти, работал переводчиком в Минздраве. Якобы его и раньше доставляли в Москву и предлагали вернуться к работе, а он не соглашался на амнистию и требовал реабилитации, гордый! При том что советская власть лишила его жены и матери (хотя прямой вины НКВД тут нет – жена Милена, чешка по национальности и товарищ по работе, самоубийством покончила, не дожидаясь, пока за ней придут, и мать, Клавдия Дмитриевна, тоже следом за ней). Однако даже при этом там Быстролетов не был замечен в поливании нас грязью и всяких «разоблачениях» – верил в коммунизм до конца. Написал книгу «Пир бессмертных» – как антипод солженицынского «Архипелага», вот ее бы изучали в школах и вузах двадцать первого века, написана правдиво, вполне художественным языком, и с жизнеутверждающей позицией!
«Все отрицательные явления сталинизма можно вернуть, а положительные – никогда!»
В этой линии истории мы умнее, такими бриллиантами не разбрасываемся. Когда Быстролетова в сорок втором освобождали, он ведь того же требовал – и Сталин приказал реабилитировать полностью. Поскольку известно достоверно, что после там он остался верен. И так же вождь лично и даже в этом самом кабинете принес Дмитрию Александровичу извинения от лица всей советской власти – мы не гордые, а цена на кону стояла большая. Двести пятьдесят тонн уранового концентрата из Конго, застрявшие в нью-йоркском порту, без всякого интереса со стороны американских властей – там они в итоге спохватились, когда был утвержден «Манхэттен», и вспомнили про уран, прежде считавшийся не более чем сырьем для краски, здесь мы оказались быстрее, и решающую роль в том сыграл именно Быстролетов, бывший в США своим, как рыба в воде. Получивший за это Звезду Героя – кто сказал «слишком жирно», это еще и в слабую компенсацию за то, что испытал от нас этот человек! Затем он работал в центральном аппарате здесь, в Москве – до окончания войны (и ленд-лиза) нельзя было допустить даже теоретической возможности, что информация о том деле союзникам утечет. И вот теперь – нет для намечающейся операции другой, более подходящей кандидатуры.
– Нэт замечаний? Тогда, товарищ Быстролетов, мы хотели бы вам предложить новое задание. Вдали от СССР – в чем-то простое, в чем-то сложное. Простое потому, что не потребуется выяснять чужие секреты, а тем более что-то взрывать, что-то похищать. А сложное… впрочем, это зависит от вашего согласия. Вы вольны отказаться, никаких репрессий нэ последует. Но если согласитесь, это будет большим вкладом в победу коммунизма в одной далекой стране. И в конечном счете во всем мире.
Если откажется, то плохо. Где мы другого такого, со столь разносторонними талантами, найдем? В поддержку людей пришлем, если понадобится, – а первую роль только он сыграть может. Вот затем и нужно, чтобы человек видел: высокое доверие ему оказывает сам вождь, куда уж выше? И если не подведет – будут после и почести, и награда. Ну а если предаст – на той стороне земного шара достанем, как Троцкого… но хочется верить, что верным останется, как там. С чего бы он здесь должен думать хуже о советской власти и высокой Идее?
– Прежде чем дать ответ, я бы хотел получить больше информации, товарищ Сталин. Чтобы быть уверенным, что я справлюсь. Если задание неординарное.
Право посвящать в Главную Тайну Советского Союза вождь оставил исключительно за собой. И степень посвящения может быть различной – насчет самого факта Контакта американцы уже явно догадываются.
– В одной далекой стране живет молодой человек, в этом году ему исполнилось семнадцать. Из богатой и знатной семьи, хотя и не граф, – но увлечен левыми идеями. Беспокойный и пылкий, из тех, про кого у нас говорят «шило в заду». Через десять лет он станет одним из вождей социалистической революции, первой в той части света. А еще через двенадцать лет – погибнет, не дожив и до сорока, в самом расцвете. Потому что, не усидев на месте, бросится делать революцию в Африке, оттуда ему едва повезет ноги унести, но он не успокоится и найдет еще одну страну, откуда уже не вернется. Гениальный тактик, но совершенно не стратег, не понимал он необходимости революционной ситуации – а считал, что достаточно небольшой группы повстанцев, одерживающей локальные победы, чтобы народ поднялся на борьбу. Некритически переносил обстановку, сложившуюся в первый раз – когда правящий режим так всем опостылел, что достаточно было десятка отважных, чтобы все вспыхнуло, как сухое сено от маленькой искры! – на последующие случаи, где было совсем не так. И погиб совершенно глупо и бездарно – однако же оставшись в памяти вечным героем, «вива революсьон». А теперь представьте, товарищ Быстролетов, если у этого молодого человека с самого начала окажется старший и опытный друг, который ненавязчиво сумеет огранить бриллиант его таланта? Имея для того десять лет – этого будет достаточно?
– Не Европа, – сказал Быстролетов, – раз «первая в той части света». Да и товарищи в европейских компартиях равняются на нас и самодеятельности бы не допустили. Не Африка точно – простите, но авеколистским повстанцам до коммунизма, как до Луны. Не Азия – там во Вьетнаме вождь товарищ Хо Ши Мин. США, Канада, Австралия не подходят – из-за особенностей англосаксонской психологии и крайней слабости компартий. Значит, Латинская Америка, ну еще Мексика может быть – тем более, «вива революсьон», испаноязычное. Бывать там не приходилось – но я готов. Однако же… Товарищ Сталин, так значит, правду говорят, что мы с будущим связь имеем?
– А вот к этой информации у вас допуска пока что нет. Там не все так хорошо, как нам бы хотелось, – и здесь мы работаем, чтобы тех ошибок не допустить. Я рад, что вы согласились, товарищ Быстролетов, – тогда, прежде чем ваше начальство получит указания и приступит к конкретному планированию, хотелось бы выслушать ваши соображения. Сейчас вас проводят в отдельный кабинет для ознакомления с материалами – биография вашего подопечного в той истории, в дополнение к тому, что про него нам известно здесь и сейчас. И его собственные мемуары, написанные через семь лет, когда он путешествие на мотоцикле по сопредельным странам совершит – и именно тогда утвердится в своих убеждениях жизнь отдать за лучшую долю народа. Двух часов вам будет достаточно для ознакомления?
Быстролетов ответил коротко: так точно, будет достаточно. Хотя, наверное, ему не терпелось скорее приступить к чтению. Еще не зная, что там экстракт: убрана вся конкретика, указывающая на политическую ситуацию в том мире, и даже Куба ни разу не упомянута, все имена и названия, относящиеся к событиям после 1954 года, обезличены.
Лишь фотография, молодой человек в черном берете, с маленькой бородой – этот портрет в двадцать первом веке станет символом бунтарства. И имя на первой странице – Эрнесто Гевара, пока еще не Че.

Над Балтийским морем. 22 июня 1955-го 
Десять километров до воды. И всего четыреста – до Ленинграда. Это очень мало, когда за хвостом остались восемь тысяч километров от базы в Теннеси, а в брюхе каждого из шести В-52 по сорок килотонн атомной смерти.
Загораются лампочки на пульте – нас облучают радары. Первый рубеж русской обороны, с севера Аланды, с юга Эзель и Даго. А к северо-западу, полусотни километров не будет, Стокгольм – видны его огни. Думают в стороне отсидеться, нейтралы, пока парни из Штатов защищают их от коммунизма. Прикрываются фиговым листком ООН – не понимая, что авторитет силы выше.
Сейчас пришел бы приказ – и мы бы пошли на восток. Вернуть русским долг за вьетнамское унижение, за смерть тысяч американских парней. Когда мы голосовали за Эйзенхауэра, нам казалось, что во главе Америки встанет наконец герой, полководец, разбивший гуннов и джапов. Кто ж знал, что он окажется таким же трусом, как предшествующие? Но уже в следующем году новые выборы – и там, без сомнения, президентом станет тот, кто сможет отомстить!
Что сейчас творится в ближайших русских городах – в Таллине, Риге, Пскове, да и в Ленинграде, – наверное, воют сирены и толпа ломится в бомбоубежища. Как было месяц назад в Нью-Йорке, Норфолке, Филадельфии, Бостоне – когда флотские будто бы засекли в опасной близости от побережья русскую «моржиху», и всем казалось, что это Сталин решил расплатиться за разбомбленный Ханой. Так и осталось неизвестным, была ли там субмарина вообще, Москва, понятно, все отрицает – а ущерб для бизнеса из-за этой паники вышел, как пишут газеты, сопоставим с реальной бомбежкой. Ну теперь мы и советских накормим тем же блюдом – дрожите, коммуняки, к вам крылатая смерть летит!
Вот только дальше нельзя. Проклятая география – нет дальше нейтральных вод, а значит, и свободного воздушного пространства. Да и если советские чуть ошибутся в определении точной границы, вряд ли Вашингтон будет из-за этого объявлять войну. Наверняка мы уже на прицеле всех ближайших русских ракетных батарей – а Ханой показал, насколько это страшное оружие, умники говорят, что наши приборы позволяют ослепить чужие радары и головки наведения ракет, но что-то нет желания проверять, так ли это. Ведь было уже, что самая первая эскадрилья В-52 два месяца назад была уничтожена русскими «мигами» даже не над Ханоем – а над Лаосом. А какое ПВО у Советов здесь, под Ленинградом, страшно представить! В штабе считают, что хотя бы один самолет из эскадрильи долетит и успеет сбросить Бомбу до того, как будет сбит – чертовы умники, им планы составлять, а нас всех в камикадзе? Хорошие парни должны наслаждаться плодами победы – а не сдохнуть ради торжества других!
Так что – поворачиваем назад. Мы сделали то, что приказано – показали всем, что у Америки есть бомбардировщики, способные долететь хоть до Москвы и вернуться, в оба конца, с территории собственно Штатов, дважды без посадки через океан. Бортинженер, доложить остаток топлива! Черт, на самом пределе – а дозаправка с воздушных танкеров, с прошлого года уставной прием бомбардировочных эскадрилий ВВС США, в болтанке над Атлантикой превращается в цирковой номер, смертельно опасный – двести тонн полетной массы имеют огромную инерцию, и поцеловаться с танкером значит сгореть заживо, даже до земли не успев долететь. Так что рассчитать курс по резервному варианту – точно на запад, через Швецию. Если мы успешно завершим этот рейд – то победителей не судят, пусть шведы ноту пришлют, Госдеп отпишется. А на норвежцев нам тем более наплевать – вот обделается их король от страха, увидев нас над Осло, – но мы пока мирные и добрые, так что не обидим и ничего на вас не уроним.
Наш рекорд беспосадочного группового перелета не будет нигде зафиксирован? Плевать – зато фирма «Боинг» наконец получит большой правительственный заказ. Восстановив репутацию «лучшего бомбардировщика всех времен», подмоченную тем, что случилось недавно над Лаосом.
А когда у Штатов будут тысячи В-52 – ведь строили же в войну «крепости» и «либерейторы» такими тиражами! – то любой державе останется только капитулировать при первом признаке американского неудовольствия. Так как любая война будет ею заведомо проиграна, даже еще и не начавшись!

«Экспресс», Стокгольм. 23 июня 1955-го  

До каких пор американские бомбардировщики с атомным оружием будут летать в шведском небе, как над Техасом или Оклахомой?
И возмутительный ответ американского пилота – «мы летим, никого не трогаем, а если помешаете, можем нечаянно на ваш Стокгольм целых шесть подарков уронить» – не говорит ли о том, что пресловутый пункт секретной инструкции, якобы «случайно» сбросить Бомбу в мирное время на территорию государства, вызвавшего неудовольствие в Вашингтоне, у военнослужащих ВВС США есть?!
Послу США в Швеции заявлен решительный протест. И вопрос о столь вопиющем нарушении шведского суверенитета будет обязательно поднят в ООН.

«Афтенпостен», Осло. 23 июня 1955-го  

Военное министерство Норвежского королевства официально заявляет, что никакой опасности для мирных граждан нашей столицы не было. Самолеты ВВС США, сопровождаемые нашими истребителями, не приближались к Осло менее чем на сто километров. И паника, возникшая среди мирных обывателей нашей столицы, не имела под собой никаких реальных оснований. Наше правительство и лично его величество уже вручили послу США ноту протеста – в настоящее время ожидаем разъяснений от Госдепартамента США.

«VG», Осло, 23 июня 1955-го  

В давке у входов в бомбоубежища, от автомобильных катастроф и сердечных приступов умерло свыше тридцати человек – что превосходит жертвы при занятии нашей столицы нацистами 9 апреля 1940 года. Однако обращаем внимание, что паника (вызванная сообщениями шведского радио) началась более чем через час после того, как бомбардировщики пролетели мимо Осло. То есть, если бы у американцев было желание, они бы сделали со столицей Норвегии то же, что с китайским Сианем пять лет назад. В то же время они не решились нарушить воздушное пространство СССР, ни над Балтикой, ни возле Нарвика или Буде, – потому что знали, как их там встретят, а даже бешеным ковбоям очень хочется жить. Так встает вопрос, ту ли сторону выбрала наша страна – не ради какой-либо политической идеи, а ради собственной безопасности?

«Пари матч», Париж  

Общеизвестно, что в вооруженных силах США очень распространена наркомания – даже американские газеты называют одними из главных поставщиков опиума и его производных в Соединенные Штаты своих же военнослужащих, вернувшихся из Вьетнама. Страшно представить, что будет, если экипаж бомбардировщика, находясь в обкуренном состоянии, пролетая над столицей европейского государства, вообразит, что под ними Москва!

«Таймс», Лондон  

Быть союзником США сегодня – все равно что плыть в лодке со слоном. Не пора ли вернуться к идее Антанты – военного, политического, торгового союза европейских некоммунистических стран ради защиты от возможной советско-германской агрессии? Огромный перевес московского блока в традиционных вооруженных силах может быть уравнен атомным оружием – могущим нанести агрессору неприемлемые потери. В свете этого нам стоит лишь приветствовать усилия Франции по созданию собственной Бомбы и ее носителей. Так как война между нашими державами невозможна даже в теории – а вот совместное сопротивление как нападению с востока, так и заокеанскому диктату более чем вероятно.

«Милитари обсервер», Лондон  

Официально объявлено о переброске во Вьетнам 16-й пехотной дивизии Армии США. Вопреки названию, эта дивизия полностью моторизованная, имеет более трехсот единиц бронетехники и по боевой мощи не уступает танковым дивизиям вермахта минувшей Великой войны. Так как Сайгонский порт все еще не функционирует в полном объеме, то местом разгрузки дивизии назван Бангкок, Таиланд. Напомним читателям, что в этой стране уже находятся свыше 30 тысяч военнослужащих США – но до сего дня это были тыловые части и ВВС. Теперь же появляется значительная группировка сухопутных войск. Означает ли это, что в Вашинтоне решили открыть против коммунистического Индокитая еще один фронт – западный?

Валентин Кунцевич (в 2012-м – старлей СпН СФ РФ)  

На войну бы мне – так нет войны! Эти слова из песни – прямо про меня. Вернее, война-то есть, во Вьетнаме каша заваривается все круче, и на Ближнем Востоке какое-то нездоровое шевеление – но после случая с Борей Рябовым (секретоноситель из будущего, и в Сайгоне чуть в американский плен не попал) о том, чтобы мне (или кому-то из нас, иновременцев) выехать за пределы СССР, ну в крайнем случае советского блока, и мечтать нельзя! С ностальгией вспоминаю, как я в Китае оттянулся в пятидесятом – приезжаю в Монино, музей авиации, и смотрю на выставленный там бомбардировщик В-47, один из тех наших трофеев. А Ли Юншен, которого я в том самом деле из ефрейторов сразу в капитаны произвел (для вида, надо же было кого-то журналистам представить как командира «китайского партизанского отряда»), в нашей Академии отучившись и получив чин, умотал в свою ридну китайщину с гоминьдановцами воевать. Высоко взлетит, если не накосячит и товарища Сталина не разочарует – генералом, а то и маршалом помрет, став экспонатом истории, как у нас пока еще здравствующий Буденный или Ворошилов. Единственный пока китаец, награжденный нашей Золотой Звездой. Ну, Конфуций ему в помощь – и моя белая зависть.
Так что тренируюсь до посинения и гоняю молодых. Благо сороковника еще нет, и как в песне, тридцать лет (от двадцати пяти до сорока) – это возраст вершины. Официально числюсь замом у нашего Юрки Смоленцева – а ведь когда сюда попали, в равных званиях ходили, оба старлеи. Теперь вот – в силовом обеспечении у Службы партийной безопасности (они же «инквизиция», они же «опричники») служим. Пока безымянные – не привилось ни одно название вроде «Альфы» или «Вымпела». И работы особой не попадалось – слава богу, не может в сталинском СССР быть ни Беслана, ни захвата заложников, не доросли еще до того отечественные бандиты. И в отличие от прочих иновременцев, кто здесь уже семьями обзавелись и детьми, – я по-прежнему один. Два года уже как Машу схоронил. Хотя любил ли ее, не знаю – да, перевернулось что-то в душе, как узнал, что нас трое будет, – но вот к ней тянулся, или к той, на кого она очень похожа была? Которая другому отдана, ему навеки верна – и не светит мне тут с ней ничего. И еще польскую пани вспоминаю – которую я сам допрашивал и приговор ей подписывал, – смеяться будете, но показалась она мне чем-то на ту, другую, похожа, чьего имени я не назову – не внешне, как Мария, а что-то в характере, в уме было. А в Тамарочке Корнеевой, что возле меня вьется, – этой схожести ни на грамм нет. Так что прости, красивая ты и правильная – но не моя совершенно.
Из Львова вернулись – и снова скука. Впрочем, на войне геройство, как в атаку вперед или стоять насмерть, тоже занимает малое время. А большинство же это рутина, вроде снабжения, комендантской службы и, конечно, «копай, бегай, таскай». Сам раньше думал по дури, что штабные и интендантские – это презренные тыловые крысы, пока лично этим не занялся, и понял на своей шкуре, какую роль в победе занимает настоящая штабная работа и логистика. Даже простая передислокация воинской части – это решение множества вопросов в динамике реального времени (а на войне и при активном противодействии врага). Но и без этого в мирное время скучать не приходится – анализу и обобщению боевого опыта здесь большое внимание уделяется еще с Отечественной. И вопросы бывают самые неожиданные – вот поверите, что приходилось мне, в наш ракетно-атомный век, заниматься боевыми верблюдами?! А ведь пришлось!
Я ведь не случайно упомянул товарища Буденного. Довелось мне с ним тут пообщаться – и скажу, вот напраслину на него возводили в наше время! Очень толковый мужик, вовсе не чуждый технического прогресса и самообразования. В сорок первом не блистал – так ведь никто не блистал тогда! – зато показательно, что ни один фронт, где Буденный командовал, в окружение не попадал. Лошадник – так с кавалерией в Советской армии в войну и сейчас, одиннадцать лет спустя, ситуация интересная: в Отечественную гвардейские кавалерийские корпуса успешно воевали до самой Победы – будучи использованы правильно, не с саблями на танки, а как высокомобильная пехота, при вводе в прорыв на лесисто-болотистой местности имеющая даже большую оперативную подвижность, чем мехчасти, поскольку гораздо меньше зависит от топлива и дорог. А спросите товарища Ковпака, что у него основным транспортом было в его героических рейдах? Если у фронтовой пехоты главное занятие копать, то у спецуры и партизан – бегать. Причем все тылы – что унесете, и уж точно не по проезжим дорогам. И вот тут ездовые и вьючные животные играют огромную роль! Так же и в «малой» войне – у егерей, погранцов. И в этом ключе кавалерия в Советской армии еще очень востребована. Пока вертолетов в большом числе нет – да, наверное, и тогда для лошадок работа останется.
А при чем тут верблюды? Ну так уж география сложилось, что помимо собственной Средней Азии в сфере интересов СССР здесь лежат такие территории, как Синьцзян-Уйгурия или северный Иран… а в будущем, может, и до Мекки дойдем или по пескам Сахары, как знать? И тут верблюд незаменим: в отличие от лошади, вполне переносит сильнейшие перепады температур, от минус сорока до плюс сорока, причем может идти по лютой жаре без «дозаправки» (пищи или воды) десятки часов, таща на горбу до двухсот кило – или же в упряжке парой, груз в тонну с хвостом (пушка ЗиС-3, например). В минусе, что верблюд категорически не боевой зверь: даже в былые времена на строй пехоты, ощетинившийся пиками или штыками, не шел категорически, как ты его ни дрессируй, – так что даже у арабских халифов и турецких султанов на верблюдах только лучники были, а доспешных всадников для ближнего боя (аналога европейских рыцарей) не бывало никогда. И бегает верблюд хуже лошади, и влажность переносит очень плохо (так что вдали от родных пустынь и степей даже как тягловая сила плох), – а еще злобен, упрям и своеволен, даже больше, чем ишак, так что от погонщика большое умение требуется. В истории Армии США было еще в девятнадцатом веке, когда там всерьез пытались принять верблюдов на вооружение для службы на мексиканской границе – в итоге плюнули и не придумали ничего лучше, как выгнать скотину в пустыни штата Нью-Мексико, где эти животные одичали, расплодились и до сих пор бегают наподобие мустангов. Мы не янки, любого в строй умеем загнать, хоть ты четвероногий, – исторический факт, что какое-то количество мохнатых двугорбых честно провоевали от Сталинграда до Берлина, таская пушки и повозки (фотография есть, русский верблюд на фоне Бранденбургских ворот). И если эти животные числятся в строю Советской армии (и спецчастей), то надо подумать об их ветеринарии и принципах дрессировки – в атаку им не ходить, но что будет, если с седла выстрелить из РПГ? Как было тут – когда в сорок девятом в Уйгурии близ городка Чугучак наши погранцы выпустили против банды курбаши Махмуд-бека (который, когда его поймали, оказался чистокровным славянином, сбежавшим из лагеря власовцем) такую вот живую версию «джихад-мобилей» в качестве артиллерийской поддержки. Тогда же выяснилось, что флегматичные верблюды после выстрела из гранатомета прямо над своим ухом впадают в панику, – но басмачам большего было и не надо: ушли в степь, были добиты авиацией, и остатки выловлены патрулями (на тех же верблюдах). А нам забота – писать «методичку» об использовании спецназом этого экзотического зверья.
И вот вызов на ковер к нашей «Анне Великой». Редкий тип женщин, которые, взрослея, еще расцветают – в тридцать с гаком выглядит, двадцатилетних затмевая. И власть во взгляде, в манерах – так если подумать, этой реальной власти у нее сейчас побольше, чем у английской королевы, не говоря уже о какой-нибудь герцогине Люксембурга. Вполне понимаю, отчего Лючия Смоленцева, «самая знаменитая из женщин Италии» и реальная претендентка на итальянское дворянство с титулом (что там по этому поводу в статусе ордена Святого Сильвестра, которые она из рук самого папы получила, говорится?), смотрит на нее с восторгом, как на образец для подражания. А уж для таких, как Тамара Корнеева, она вообще – богиня, высший авторитет! В то же время около нее уж точно не соскучишься – как недавно совсем было, в Львов послали, один вопрос прояснить, а вышло такое!
Так кого прибить или живьем притащить надо – исполню с величайшим удовольствием! Неужели на войну отпустите – хоть в Народный Китай, моему крестнику Ли Юншену в помощь? Или еще на каких-нибудь пиратов поохотиться – как в прошлом году мы в Красном море, было дело, учили диких негров-авеколистов, что советских трогать нельзя… интересно, на том пиратском берегу сейчас все еще мертвая зона или кто-то уже живет? Или с товарищем Ефремовым сходить в Синьцзян, вот мечтал он «кладбище драконов» увидеть, а там до сих пор басмачи бегают, как у нас в двадцатые, обидеть могут наше светило фантастики, так что придется все вокруг зачистить километров на сто, чтоб ни один суслик пустынный не смел против что-то злоумышлять. А то я ж от рутины просто озверею!
– Валя, тебе задание. Первого июля в Москву прилетит один интересный человек. Надо его встретить, обеспечить безопасность, ну это само собой, – а главное, чтобы он вернулся на все сто нашим и правильным. Над этим не ты один работаешь – но твои предложения тоже интересны.
Книжка на столе, и имя на обложке. «Дневник мотоциклиста» – вышла в СССР в пятьдесят четвертом, в «Иностранной литературе». Ну ядрена вошь, вот мечтал когда-то… а вдруг я после и Фиделя с Раулем увижу? Эрнесто Гевара, пока еще не Че, на фото без своей знаменитой бородки и берета.
Знаю, что товарищ Сталин, ознакомившись с историей кубинской революции, был очень впечатлен. И здесь тоже был штурм казарм Монкада в пятьдесят третьем, почти по тому же сценарию, вот только после Фиделя не поймали, он каким-то образом с Кубы сбежать успел – не с нашей ли помощью? А товарищ Че Гевара с друзьями совершил свое путешествие на мотоцикле – однако если в той истории мотоцикл, старая развалюха, и до половины пути не доехал, то здесь были они (не вдвоем, а шестеро) на железных конях до самого конца – ну, надо думать, если наши его опекали, то и техникой обеспечили. Также знаю, что успел Че отметиться и в Гватемале у Арбенса – тут без подробностей. И в той истории он познакомится с Фиделем в этом году в Мексике и присоединится к отряду на «Гранме» в качестве врача. А что здесь будет?
Стоп! «Че – герой», но я не восторженный левак-студент из двухтысячных. А какими военными талантами обладал Че Гевара? «Классик партизанской войны» – да, написал в моем времени широко известную книгу, где изложены азы партизанской тактики. Однако же в сравнении с нашими методичками на основе опыта Ковпака, Сабурова, Федорова и других товарищей-партизан Отечественной ничего принципиально нового нет. Еще он (в нашей истории) был с 1957 года командиром одной из «колонн» Повстанческой армии – но противник у него был послабее, армию кубинского диктатора Батисты с вермахтом ну никак не сравнить! Не припомню я, чтобы там против кастровцев воевали ягдкоманды, специально обученные егеря – с этим самым опасным противником партизан товарищ Че лишь в Боливии встретился. И проиграл, сделав кучу всех мыслимых ошибок: имея весьма малые силы, при отсутствии поддержки населения, оборудовал капитальный лагерь с электростанцией, куда всякий посторонний народ шлялся как через проходной двор, – а еще совершенно не заботился разведкой и контрразведкой. И главное, зачем он вообще в Боливию полез – в той конкретной обстановке, даже команда таких зубров, как Юрка Смоленцев, в лучшем случае сумела бы оторваться без потерь и уйти через границу, ну и какая польза в итоге для СССР и мирового коммунизма? Но Че Гевара ошибочно принял за постоянную величину то, что сложилось на Кубе, когда народ так «любил» Батисту, что одной искры было достаточно, чтобы все заполыхало. А в Боливии было не так – сырые дрова одной спичкой не разожжешь, их высушить надо. Однако Че ленинского учения о революционной ситуации, когда «верхи не могут, низы не хотят», не видел в принципе. Ну и нарвался – когда против него играли уже не бумажные батистовские солдатики, а американские «зеленые береты» с опытом Вьетнама. А ведь в этой истории Вьетнам для США начался на десять лет раньше – так что и опыта у противопартизанских войск будет побольше. И вполне могут эти спецы малой войны даже на восставшей Кубе оказаться – ох, и оттянусь я, если отпустите! У наших такого опыта все ж побольше будет – так что сыграем.
Мое мнение касаемо товарища Че: его предел – это «полевой командир» под хорошим политическим вождем. Уровня комбата, ну максимум комбрига. Политической фигурой, знаменем – его сделали уже после смерти. Хотя авторитет в глазах масс у него, безусловно, еще при жизни был. Но стоит ли игра свеч, и что конкретно мы получим, разыграв эту фигуру, – большой вопрос.
– Валя, а если подумать? – ответила Аня, когда я высказал ей эти мысли. – Во-первых, все источники сходятся, что из всей компании – оба брата Кастро, Че, Камило Сьенфуэгос – истинным коммунистом с самого начала был один Че Гевара. Ну а братья Кастро вполне могли скатиться в подобие аргентинского Перона, будь американцы чуть поумнее, Сьенфуэгос же при всех его талантах так и остался анархистом до самой смерти. Так что Че нужен – и как «агент влияния», и, уж прости, как резервный вариант в вожди. Во-вторых, есть мнение, что даже если тут революция на Кубе не победит и США вмешаются с самого начала – то пусть они получат там не вторую Гватемалу, а второй Вьетнам, с тысячами гробов, ну а кто может справиться с этим лучше, чем авторитетный в массах «полевой командир»? Короче, решение принято, дело на контроле у товарища Сталина – и придется из командира делать вождя. Который, если революция победит, вовсе не погибнет глупо. К примеру, зачем Боливия – если в Центральной Америке, куда ближе, гораздо более перспективные страны есть? Но это разговор будущих времен. Вот тебе материалы, ознакомься и работай – завтра жду твои предложения.
На папке гриф «ОГВ» – «особой государственной важности», в советском делопроизводстве высшая ступень, даже над «сов. секретно» – как правило, под ним идут все знания «из будущего». Ну, если Королева приказывает – как можно отказаться? Будем «отделывать щенка под капитана». Надеюсь, выйдет не труднее, чем с Ли Юншеном?

Эрнесто Гевара (пока еще не Че)  

С чего началось это приключение? Завершившееся здесь, в далекой стране, – новым приключением? Или началом великого дела?
Может, с атмосферы в родительском доме – где родился наш герой. Если отец (тоже Эрнесто) был обычным плейбоем из аристократического, но обедневшего рода, учился на архитектора – бросил университет, не доучился; пытался заняться бизнесом – прогорел, не обнаружив в себе таланта; наконец, опустив руки, стал все реже бывать дома, искать счастья на стороне и прикладываться к бутылке, то мать – Селия де ла Серна да ле Льюис, была личностью очень примечательной!
Среди ее предков был последний вице-король испанского Перу. Сама она, окончив католическую гимназию в Буэнос-Айресе, увлекалась литературой и философией, свободно говорила на трех языках. Была одной из основательниц движения феминизма в Аргентине, сама водила автомобиль (редкость для женщины в начале века!) и подписывала чеки своим именем (а не мужа – что также было в те годы нехарактерным). А еще она читала труды Карла Маркса и восторженно отзывалась об идее социализма. Хотя, выходя замуж за Эрнесто (красивого молодого человека, покорившего ее сердце), считалась одной из богатейших невест Аргентины – принеся в приданое большое имение и капитал.
Первенец – тоже Эрнесто – родился 14 июня 1928 года. Через год – дочь, которую назвали в честь матери. Еще через три года – второй сын, Роберто. И, наконец, вторая дочь, Анна-Мария, и третий сын, Хуан-Мартин. Но старший, Эрнесто, был материным любимцем и фаворитом. Мать искренне хотела вырастить из него героя.
Отчасти из-за этого он получил болезнь, мучившую его всю жизнь. Мать воспитывала его вовсе не в тепличных условиях – сама плавала великолепно и купала сына в реке в любую погоду. После одного такого дня, очень холодного и ветреного, у Эрнесто начался кашель, и приступы приходили снова, врач сумел лишь поставить диагноз: хроническая астма. Иногда приступ был так силен, что мальчик не мог гулять и должен был лежать в постели. Тогда мать читала ему вслух – Жюль Верна, Майн Рида, Джека Лондона. Благодаря этому сам Эрнесто стал читать в четыре года. Но мать не забывала и о его физическом развитии, подвижных играх – делала все, чтобы ее любимый сын не чувствовал себя из-за болезни ущербным. Она была его первой, домашней учительницей – Эрнесто пошел в школу в десять лет и вовсе не в начальный класс, – но для того, чтобы воспитать у сына лидерские качества, Селия приглашала в дом соседских детей бедняков, при этом обеспечивала им игры и развлечения и питание дважды в день. Став подростком, будущий Че Гевара любил сделать «что-нибудь такое», чтобы покрасоваться перед одноклассниками, тянулся к славе (пусть даже иногда дурной). И даже его приступы астмы и ингалятор в кармане – выглядели не признаком слабости, а таинственными атрибутами юного мачо.
А отец, Эрнесто-старший, тем временем все отдалялся от семьи. Все его коммерческие начинания неизменно проваливались, семья жила исключительно на капитал Селии. Которого хватало даже на то, чтобы всем детям в школе, где учился Эрнесто-младший, каждый день давали кружку молока. А отец пытался играть плейбоя, безудержно тратил деньги (когда они у него заводились), крутил романы с юными красотками и все чаще прикладывался к бутылке. Даже когда ему повезло наконец получить высокооплачиваемую работу управляющего в строительной фирме – что позволило семье Гевара купить и новый дом, и даже теннисный клуб (ведь теннис очень способствует развитию организма подростка – а мать хотела, чтобы ее любимый сын поменьше вспоминал о своей болезни), – это не способствовало восстановлению прежней душевной близости между родителями. Однако разводы в Аргентине запрещены – и супруги вынуждены были жить вместе, ради счастья детей.
В 1941 году Эрнесто-младший поступил в колледж, вместе с сестрой Селией-младшей. Это было в тридцати пяти километрах от дома – и чтобы дети не мучились в душном автобусе, мать ежедневно отвозила, а после забирала их на своей машине. Учеба давалась юному Геваре легко, особенно точные науки – но он также увлекался шахматами, рисовал акварелью и даже сочинял стихи. И делал успехи в спорте – гольф, теннис, регби, верховая езда, велосипед. Успел прочесть все книги из домашней библиотеки – в том числе французских философов (в подлиннике, выучив язык), а также Маркса, Кропоткина, Ленина. И стихи – Пабло Неруды, Гарсиа Лорки. Эрнесто учился – а где-то далеко, на другой стороне земного шара, пылала великая война: Перл-Харбор, Сталинград, Гуадаканал, Днепровский рубеж, Каир и Багдад, вторжение японцев в Индию, сожжение Ватикана и, наконец, взятый русскими Берлин, гибель Еврорейха. Затем капитулировала и Япония – а Эрнесто Гевара-младший окончил колледж. И тогда в доме семьи Гевара появился дон Педро Бельмонте.
В Аргентине правил генерал Перон, который искренне пытался сделать страну великой, а народ счастливым – так, как сам это понимал: считая за эталон «корпоративное государство» Муссолини, где он с тридцать девятого по сорок первый служил военным атташе. После падения рейха упоминать в речах дуче, а тем более Гитлера (про которого Перон также когда-то отзывался с восторгом) стало дурным тоном – но практическая политика генерала-президента не изменилась ни на миллиметр. Национализм, индустриализация, «классовый мир» – который официально считался «третьим путем» между капитализмом и социализмом: улучшить благосостояние рабочих, надавив на капиталистов, и обещать хозяевам стабильность, жестоко подавляя всякое инакомыслие, особенно с коммунистическим уклоном. Простой народ вздохнул свободнее, и аполитичным богачам тоже было раздолье – ну а замеченные в «левых» взглядах арестовывались, нередко без соблюдения юридических формальностей, а бывало, и исчезали бесследно – или же, спустя время, где-то находили труп со следами пыток. Хотя не было концлагерей и газенвагенов – подобно тому, как в Европе в минувшую войну режим дуче был заметно мягче гитлеровского. И тех, кто молчал, никак не участвуя в политике (особенно в провинции, а не в Буэнос-Айресе), как правило, не трогали. Но если Эрнесто Гевара-старший всячески подчеркивал свою аполитичность, то Селия живо интересовалась политикой, имея по всем вопросам собственное суждение. Собирала в своем доме самых разных людей – художников, поэтов, профессоров университета. А также эмигрантов и политических беженцев из Европы – причем если кому-то требовался кров, тот мог остаться на неделю или даже на месяц. Так что дон Педро, имевший рекомендации одного из старых друзей семьи, был принят со всем радушием – обед, затем беседа в гостиной. И, конечно, первой темой были новости из Старого Света.
– Европа в закате, – рассказывал дон Педро, – то, что от нее осталось, во всех отношениях, в военном, экономическом, политическом, даже вместе взятое, Англия, Франция, Испания, кто там еще – слабее каждого из двух великих игроков, Советов и США. А скоро и всем в мире придется выбирать, кому подчиниться, коммунистам или гринго. Кажется, у русских есть выражение «хрен редьки не слаще».
– Вы воевали? – спросил Гевара-старший. – Если не тайна, то на чьей стороне?
– Вы давно были в столице, сеньор Гевара? – ответил вопросом гость. – Месяц назад там открылось русское посольство. И в «Атлантике» уже показывают русский фильм про «обыкновенный фашизм». Я не люблю большевизм – но нацистов я не люблю гораздо больше. И если вы посмотрите фильм, то поймете почему. За последние двадцать пять лет мне довелось пожить в Югославии, Италии, Чехословакии, Испании, Штатах и даже некоторых диких экзотических странах, я видел людей многих национальностей и рас, – и мне глубоко претит, что для нацистов лишь тот, кто принадлежит к так называемой «арийской расе», достоин считаться человеком, ну а все прочие – это даже не негры, а что-то вроде говорящих животных. Окажись я там, где правил Гитлер, – закончил бы жизнь в печи концлагерного крематория. И русские вместе с янки сделали великое историческое дело, раздавив эту угрозу для всего цивилизованного мира. Вам известно, что под конец Гитлер даже христианскую веру объявил вне закона, прямо обратился к врагу рода человеческого и велел Ватикан сжечь? И на чьей стороне должен воевать идальго?
– Вам приходилось видеть советских? – спросила донна Селия. – Я очень много читала о той великой стране, даже мечтала когда-нибудь там побывать.
– Да, случалось, – кивнул дон Педро, – когда я был в Италии год назад. Их армия великолепно обучена, вооружена, с отличной дисциплиной, – а как они умеют драться, можете судить по тому, что стало с Еврорейхом. Беспощадны к врагу, но не жестоки, а с друзьями даже вежливы – итальянцы, а особенно итальянки, были от них в восторге. К сожалению, я не могу сказать больше, так как вынужден был уехать в Испанию, по некоторым причинам. А оттуда – в вашу прекрасную страну. Про которую еще полвека назад говорили в Европе – «богат как аргентинец».
– С тех пор многое изменилось, – заметил Гевара-старший, – сегодня богатство нации в большей части создается не на пастбищах и фермах, а на заводах и в шахтах. Наш славный президент Перон тоже понимает это, раз объявил об индустриализации…
– Дуче тоже этого хотел, – ответил гость, – «автаркия», чтобы все необходимое итальянцам производилось в самой Италии. Однако когда началась война, итальянская армия оказалась едва ли не самой плохо вооруженной. На итальянских кораблях не было радиолокаторов, итальянские танки имели тонкую броню и слабые пушки, итальянская артиллерия в массе была образцами прошлой Великой войны, торпедоносцы «Савой» были летающими мишенями, современные истребители хотя и имелись, но в явно недостаточном числе. Зато у солдат были очень красивые мундиры с галстуками – больше подходящие для парадов, чем для окопов Восточного фронта. И сейчас, насколько мне известно, самыми боеспособными частями армии Народной Италии являются бывшие бригады гарибальдийских партизан, обу ченные русскими и имеющие русское оружие и технику. Что ж, может, президент Перон окажется более удачливым, чем дуче. И хорошо бы, если это не придется проверять войной – уж очень это страшное и грязное дело.
– Странно слышать такое от кабальеро, – произнес Гевара-старший, – так уж заведено, что долг настоящего мужчины…
– Поверьте, сеньор Гевара, что никто из истинно воевавших, кого никак нельзя упрекнуть в трусости – и с кем я имел честь беседовать! – не считал войну тем, что на плакатах: сплошные подвиги, знамена, ордена. Война – это тяжелое, страшное и грязное занятие, я сказал это и повторю. Но настоящему мужчине надлежит им владеть в совершенстве – потому что иначе его убьют, его дом сожгут, его семью угонят в рабство. Так было во времена древнего Вавилона – и по большому счету осталось и сейчас. С той лишь разницей, что войнушки местного значения, между двумя крохотными по современным меркам народами, – превратились в пожар, охватывающий полмира. Или целый мир – если случится и третья великая война, в которой будет применяться что-то подобное из романов Уэллса «Освобожденный мир» и «Война в воздухе», бомбы на основе атома и флоты летающих кораблей. В этой войне не будет нейтралов – те, кто поначалу отсидятся в стороне, после станут лакомой добычей для победителя, просто по праву силы.
– Трудно назвать иные войны древности или Средневековья «крохотными» и «местного значения», – заметила донья Селия. – Поход Александра Македонского от Балканского полуострова до Индии, через территории Малой Азии, Египта, Ирана и Средней Азии, – по преодоленному расстоянию намного превосходит походы на восток Наполеона и Гитлера. Или монгольские полководцы, орды которых прошли путь от Китая до Чехии, создав крупнейшую империю в истории человечества… которую превосходит территорией разве что современный Советский Союз. Времена могущественных держав, огромных империй и войн, охватывающих почти весь известный тогда мир, уже бывали в истории. И те войны были куда более жестокими, чем современные, – если взглянуть на долю от численности населения в то время. Считается, что Чингисхан в своих походах в Китай и Среднюю Азию истребил треть всех живущих в тех землях – даже Гитлер не был так жесток. А древние римляне истребляли и продавали в рабство целые народы. По иронии, племя тевтонов, в честь которых любили называть себя немцы, постигла именно такая судьба: во время всеобщего похода тевтонов на Италию римляне разгромили их армию, истребили солдат, а всех остальных продали в рабство, и это было около ста тысяч человек. Позже та же судьба постигла и вандалов, тоже около ста тысяч рабов. В те времена любой полководец Древнего Рима имел полное право сжечь город противника дотла и истребить всех его жителей – и его упрекнули бы разве что за то, что упустил прибыль – выгоднее было продать жителей в рабство. Точно так же Александр Македонский поступил с Фивами и другими городами, которые оказали ему особо упорное сопротивление… В Средние века охватившая Европу Тридцатилетняя война тоже истребила не менее трети ее населения. Нет, все же к нашему веку человечество заметно облагородилось. Мы уже не считаем нормой целиком истребить население городов даже врага, массово продавать его в рабство, а пленные могут рассчитывать на гуманное отношение под охраной Международного Красного Креста.
– Еще раз советую вам посмотреть русский фильм про обыкновенный фашизм, – сказал дон Педро, – как «культурные» немцы вели себя в России. Вы наверняка слышали, что они сделали с деревней Орадур во Франции, или с бельгийским Лувэном в прошлую войну – на востоке таких мест были тысячи. «Я освобождаю вас от химеры, именуемой совестью» – это были слова фюрера перед русским походом. А чем, если не рабством, назвать то, как обращались в Еврорейхе с военнопленными и даже гражданскими людьми, включая женщин и подростков, угнанных в Германию на каторжные работы? Как нацисты пытались уморить голодом Ленинград? Да и японцы от них не отставали – вы, наверное, слышали и про марш смерти на Батаане, и про Нанкинскую резню, и что самураи творили в Индии. И уж конечно, у древних римлян и Чингисхана не было заводов по истреблению людей – когда в производство идут даже кожа, кости и жир.
– Но ведь все эти преступления совершили варвары-японцы, еще не вышедшие из средневековья, и немцы – эти новые варвары, по своей воле захотевшие в Средние века вернуться, – сказал дон Гевара. – Еще до прошлой Великой войны германский император призывал своих солдат «вести себя в Китае как дикие гунны». Но их попытка выступить против всего цивилизованного мира была в итоге подавлена, а все их преступления – и признаны миром именно преступлениями. Так что я не стал бы на их примере считать современное человечество столь же… диким. Конвенции, попытки всеобщего разоружения, Международный Красный Крест, Лига наций, а теперь ООН… Да, их нарушения и военные преступления не прекратились и до недавних времен, но все же я полагаю, что с каждым десятилетием мы продвигаемся ко все более цивилизованным отношениям. Сами попытки установить подобные нормы – указывают именно на то, что человечество само осознало, что нуждается в этом.
– Конвенции хороши, когда их исполняют, – усмехнулся дон Педро. – У кого-то из классиков социализма, у Маркса, нет, у Ленина сказано, что «любые самые благие законы без стоящей за ними вооруженной силы дешевле бумаги, на которой записаны». Гитлер, начиная эту войну, был уверен, что «мы победим – и кто тогда будет судить победителей». Я слышал, что вы, донья Селия, любите русскую литературу – так читал когда-то рассказ одного писателя, не столь известного, как Толстой или Достоевский, но все же… Сюжет начинается с того, что в вагоне для некурящих один нахал закурил сигару. Другие пассажиры указывают ему на табличку с надписью «не курить» и требуют, чтобы он перестал, но нахал интересуется – а с какой это стати он должен делать то, что написано на какой-то табличке? Пассажиры зовут на помощь кондуктора, тот тоже просит, чтобы курильщик перестал курить, и указывает ему на табличку. Но нахал опять отказывается бросить сигару. Кондуктор оказывается полностью беспомощен и в итоге, чтобы прекратить конфликт, предпочитает… сменить табличку на «вагон для курящих». Мораль, которую вижу лично я, – любой закон беспомощен, если за ним не стоит власть, которая может наказать нарушителя. Ладно, в том случае кондуктор мог полицейского позвать – ну а кто призовет к порядку одну из великих держав? Самый живой пример – Лига Наций: мы все хорошо помним, как на ее грозные, но беззубые решения плевали даже Боливия с Парагваем. ООН кажется более надежной структурой – но глянем правде в глаза: никакой «всемирной полиции» не существует, и вся сила ООН в единогласии сильнейших держав мира – СССР, США, Великобритании, ну еще как-то можно Францию сюда причислить. Пока эти мировые игроки в согласии – они реально могут покарать любого нарушителя порядка. Ну а если нарушителем станет одна из этих держав, то что могут сделать остальные, кроме как начать новую большую войну? Мое искреннее мнение – нас ждет пока некоторая передышка, весь мир слишком устал от этой войны – что, однако, не отвергает войн и революций малого масштаба, причем как раз не в Европе – где уже навоевались досыта. Ну а после, когда подрастет поколение, не знающее того, через что прошли мы… Меня утешает лишь то, что мы этого уже не увидим. Я родился на рубеже веков – и сугубо по арифметике, на мой остаток жизни мирного времени хватит. А вот что будет после – этот экзамен сдавать придется уже им.
И дон Педро посмотрел на Эрнесто-младшего и его братьев.
– Учитесь, мальчики, – сказал он, – запомните, человек ценен лишь тем, что он знает и умеет. А не тем, кто его предки и сколько в его бумажнике. Вернее, это тоже имеет ценность, как полезный ресурс – на деньги можно купить оружие, патроны, еду. Тратить же на свое удовольствие – ну, тоже можно, для восстановления сил. И не больше – тут бог вам судья, но помните, что спущенного на выпивку, карты и любовниц вам завтра может не хватить на то, от чего зависит жизнь – вас, ваших близких и вашей страны. Я вел себя именно так – и смею уверить, за прошедшие годы есть очень немного событий, о которых я сейчас жалею. И учитесь искусству драки – да, это грязное дело, но подумайте, если вам надо будет защитить себя, свою женщину, своих детей, свой дом, а вы не сможете этого сделать – то разве вы мужчины?
– Простите, дон Педро, вы женаты, – спросила донья Селия, – а дети у вас есть?
– Был женат, – ответил гость, – она погибла. Детей – так и не успели. Простите, но я не хочу об этом говорить.
В гостиной повисло молчание. Которое нарушил Эрнесто-младший.
– Дон Педро! А вы научите меня стрелять? Как Индиана Джонс из русского фильма – всегда хотел научиться так!
И услышал ответ:
– А ты готов? Это ведь страшно – в первый раз выстрелить в человека. Не в фигурку где-то вдали, из винтовки. А в того, кто рядом с тобой, кто только что говорил с тобой, улыбался тебе. И вдруг оказывается, что он тебя сейчас убьет – и колебаться не будет. Или сделает с тобой нечто хуже, чем просто пуля в лоб. И у тебя есть шанс его опередить, вот револьвер в твоей руке – но решишься ли ты, не промедлишь? Сумеешь сделать это – и остаться человеком?
– А что такое «хуже чем пуля»? – влез Роберто. – И «остаться человеком», неужели это правда про тех, у кого нет души, как на Гаити умеют?
– Меньше надо смотреть американское кино! – ответил дон Педро. – Лично я пока ни одного зомби не встречал. Но если ты, боец Сопротивления, попал бы в застенок гестапо, то для тебя это было бы намного хуже смерти в бою. Также я знал и тех, кто не решался нажать на курок и погиб, – но и тех, кто решился, и ему это нравилось, и он превращался в зверя, которому было уже все равно кого: врага, или друга, или совершенно постронних и невиноватых. Таких приходилось убивать как бешеных псов – даже не из христианской морали, а по сугубо практической причине. Нельзя иметь дело с тем, кто может выстрелить тебе в спину просто потому, что ему это захотелось. Как и с тем, кто предаст при первом случае. Впрочем, предателей не ценит никто – потому что они так же предадут и нового хозяина тоже, – обычно же их используют и списывают в расход. А потому, мальчики, помните: прежде всего не надо предавать себя, то, во что ты сам веришь. Тогда у тебя выйдет и – никогда не предавать других.
И снова взглянул на Эрнесто-младшего.
– Так ты готов? Если хочешь, могу дать тебе урок стрельбы прямо сейчас. Только придется выйти на задний двор.
Так как обед был закончен, вся семья Гевара поспешила наружу, благо погода была отличная. Дон Педро достал из саквояжа пистолет в деревянной кобуре, с длинным стволом.
– Маузер? – спросил Эрнесто-младший, вспоминая фильм. – Любимое оружие путешественников и авантюристов!
– Нет, это не К-96, – ответил дон Педро, – а испанский, «Астра-903». Внешне похож, но имеет важное отличие: может стрелять очередями. Правда, вот так это делать не советую – десятипатронный магазин расходуется за секунду, а удерживать неудобно, сильно задирает ствол. Но если примкнуть кобуру прикладом и вставить длинный магазин, на двадцать патронов, – то накоротке можно свалить сразу нескольких на тебя напавших. Этому дольше учиться надо – тот, кто мне показывал, мог очередью сбить расставленные на бревне орехи или спичечные коробки. Ну а мы сейчас изобразим что попроще. Дон Эрнесто, велите слугам ну хоть поленья вот там расставить. Так, ну а теперь, мой мальчик, держи пистолет, вот так, переводчик на одиночные, предохранитель отпущен – целься и представь, что там самый главный твой враг-злодей!
Эрнесто попал всего два раза из десяти – пистолет оказался слишком тяжелым, его трудно было удержать в вытянутой руке, а отдача очень сильно подкидывала ствол. При том что деревяшки стояли совсем близко, не дальше чем в десяти шагах. Конечно, он не ждал, что покажет результат как ковбои в фильмах, на лету муху пулей сшибают, или отстреливают кончик сигары у недруга, или разбивают бокал с шампанским в руке у прекрасной доньи. Но всего два раза из десяти!
– Для первого раза неплохо, – заметил дон Педро, – тут мой недосмотр, надо было захватить что-то более подходящее, например люгер семь шестьдесят пять. Но думаю, что мы еще продолжим. Здесь есть охота, дон Эрнесто? Я бы с удовольствием побродил по лесу и горам с ружьем. И заодно поучил бы ваших замечательных детей, как среди дикой природы выслеживать дичь… не только четвероногую или пернатую!
Отец кивнул – конечно, будет лучше, если его сыновья научатся этому благородному искусству. А Эрнесто-младший спросил:
– Дон Педро, а как бы вы успели достать оружие, если бы на вас напали злодеи? И еще примкнуть приклад, и зарядить?
Гость улыбнулся – и вдруг в его руке оказался маленький никелированный пистолетик.
– Всегда со мной – даже в доме друзей и в моем собственном. Уж простите, дон Эрнесто, но эта привычка дважды спасала мне жизнь. Калибр 6-35, но экспансивные пули. Хватит, чтобы в десяти шагах остановить любого разбойника, даже самого крепкого телосложения.
С этого дня дон Педро стал частым гостем в доме семьи Гевара. В трудное время – когда выяснилось, что коммерческие авантюры и увлечение излишествами дона Эрнесто, равно как и траты доньи Селии на помощь приезжим друзьям и своим обездоленным привели семью к грани финансового краха. И больше не будет средств на содержание богатого дома с прислугой и не станет возможности вывозить детей на лучшие курорты атлантического побережья, и даже на дорогостоящие лекарства для Эрнесто-младшего денег может не хватить. Продав плантацию, можно было протянуть еще год или даже два. Но дон Педро сказал:
– Если вам так дороги этот дом и плантация, то я могу купить ее у вас. Разумеется, вы можете пользоваться домом, как прежде. Дайте мне лишь две недели, чтобы нужную сумму собрать.
– Вы слишком добры, дон Педро. И настолько богаты?
– Увы, донья Селия, доброта в наше жестокое время выживает, лишь когда подкреплена успешным бизнесом. И я не могу отказать себе в случае помочь хорошим людям и еще получить прибыль. У вас есть большая и благоустроенная плантация – вот только дело на ней организовано очень дурно. А ведь ваш великолепный чай матэ можно с выгодой продавать в Европе, – и я знаю серьезных людей там, кто был бы в этом весьма заинтересован. И согласился бы одолжить мне нужную сумму на развитие бизнеса.
– Ну а если вам не удастся вернуть долг? – с тревогой спросила донья Селия.
– Как можно думать о поражении, еще не начав дело? – улыбка дона Педро показалась Эрнесто-младшему хищной. – Тем более что если я проиграю, то мои друзья будут очень огорчены. А это крайне нежелательно!

Ретроспектива 

Декабрь 1945-го, Буэнос-Айрес, посольство США. 
Через две недели после разговора из предыдущего эпизода 
– Будь я проклят, если это не Джо Бишоп! Сколько лет прошло! Какими судьбами здесь?
– Десять лет, Гарри. Мы ведь последний раз виделись в Нью-Йорке в тридцать пятом. Только уж прости, сейчас я не Бишоп, а Бельмонте. Подданный испанского короля – там ведь монархия сейчас.
– Снова игры плаща и кинжала? Ты и сейчас на службе?
– Ну, Гарри, когда идет битва со всемирным злом, каким без сомнения являлся Гитлер, джентльмену и патриоту грешно не принять участие. Вот только погон я не носил никогда – предпочитаю оставаться «вольным стрелком по найму».
– Если парни из Вашингтона ведут какую-то игру на моей территории, я должен о ней как минимум знать.
– Гарри, в данном случае я здесь как частное лицо. С всего лишь коммерческим интересом. К нашей обоюдной выгоде, если войдешь в долю.
– Слушаю тебя очень внимательно. Надеюсь, ты не потребуешь от меня сделать что-то противозаконное?
– С каких это пор мирный бизнес мог стать противозаконным? Видишь ли, Гарри, в мои годы уже пора задумываться о будущем. Обзаведясь множеством полезных знакомств и получив богатый жизненный опыт, я, к своему прискорбию, скопил на черный день меньше, чем хотелось бы – впрочем, денег никогда не бывает слишком много. Желаю, оставив всякие рискованные игры молодым, заняться наконец собственным бизнесом. Однако в Штатах конкуренция слишком велика и все лужайки уже поделены. Ну а Европа, с одной стороны, пресыщена, с другой – разорена, а с третьей – почти вся лежит под коммунистами.
– И ты решил стать преуспевающим аргентинским плантатором? Так должен тебя предупредить – это общество крайне щепетильно относится к чужакам.
– Большие деньги делаются на «разности потенциалов», границе культур. Вся Аргентина пьет чай матэ, в то время как этот восхитительный напиток малоизвестен в Европе. А ведь его когда-то звали «парагвайским» или «иезуитским» – да, Гарри, в эти авантюрные годы так уж вышло, что я очень плотно работал с парнями в сутанах. И представьте, там еще помнят вкус чая матэ – есть люди, готовые вложиться в рекламу и продажу этого товара на европейском рынке. Ну а я должен лишь организовать производство и отправку в Испанию, а куда мои кредиторы продадут его дальше… Слава господу, чай не является стратегическим товаром – так что пусть его хоть неграм в Африку поставляют, если бы те могли хорошо платить.
– И ты уже что-то предпринял? Я мог бы дать ценный совет.
– Присмотрел уже одно райское местечко. В провинции Кордова – не слишком далеко отсюда. Вам известна семья Гевара?
– Ну как же! Очень древний аристократический род, едва ли не от первых конкистадоров. Однако нынешний глава его, скажем так, не слишком удачлив в делах…
– Будь он удачлив, не согласился бы уступить мне контрольный пакет своей фирмы, и по дешевой цене. При этом номинально оставшись парадным главой – ты правильно заметил, Гарри, вовсе не надо шокировать соседей, которые вполне могут решить, что какому-то европейскому выскочке не место в их круге с древними традициями. Не слишком удачлив – это мягко сказано. Плантация имеет очень хорошие перспективы, но работы на ней организованы очень плохо. Но это можно поправить!
– Однако супруга сеньора Гевара имеет репутацию смутьянки с крайне левыми взглядами.
– Знаю – по моему убеждению, именно ее мягкость и разболтала нанятый персонал. Но я полагал, что в этой стране господствуют взгляды патриархальные – то есть решающее слово за мужем, а не женой? Также она показалась мне умной женщиной – которая вряд ли променяет привычный комфорт на свое право орать перед толпой и кидать ей подачки. Она могла себе позволить роскошь иметь свои убеждения – пока кто-то оплачивал ее счета. Ну а сейчас их кредитором буду я – еще нужны пояснения?
– Ну а я чем могу быть тебе полезен?
– Гарри, я слышал не раз, что Аргентина – это весьма коррумпированная страна, как, впрочем, и все лежащие к югу от Рио-Гранде. И здесь случается, что успешный бизнес становится жертвой алчности обладателей министерских чинов или больших погон. Но мне хотелось бы верить, что мнение посла США кое-что значит даже для таких шакалов. Со своей же стороны – полагаю, пять процентов прибыли будет достойной платой за беспокойство?
– Если честно, мне бы больше нравилась счастливая семерка. Зато могу тогда гарантировать, что вас не посмеет тронуть даже сам el Presidente, вместе с Верховным Судом и министерством юстиции.
– Что ж, это справедливо, Гарри. Но ты понимаешь, что эта плата будет, лишь пока ты пребываешь на этом посту.
– Года до пятидесятого точно, если не накосячу по-крупному. Однако учти, что я могу прикрыть тебя лишь от больших акул. А провинция Кордова – это довольно дикое место, хотя и самый центр страны.
– Природа показалась мне похожей на север Италии. Горы, заросшие мелким, но густым лесом, и речки с водопадами. А у подножия – пампасы.
– Про подобные места у нас во Флориде говорят: закон – болото, шериф – аллигатор. Это к тому, что там водятся мелкие, но опасные хищники – и не только четвероногие. Народ там простой, у каждого на поясе мачете, и свои споры привыкли решать, не тратясь на адвокатов.
– Ну, Гарри, я ж сказал: у меня остались связи в очень специфических кругах. Думаю, на плантации хватит места для двух-трех десятков надежных парней, хорошо умеющих отличать дуло от приклада. Которые обойдутся очень дешево – ну ты понимаешь, о ком я…
– Беглые наци? Поприличнее не нашлось?
– Хорошие парни требуют хорошую плату – в зеленых бумажках, а то и в чеканной монете. А плохие примут немалой долей – саму сохранность своей шкуры. Впрочем, я не настолько беспринципен, чтобы нанимать убийц из Ваффен СС, это очень вредно влияет на репутацию. После великой войны хватает и прочих – итальянцев, испанцев, французов, сербов, поляков, – которым лучше не появляться дома до тех пор, пока не забудутся кое-какие их дела. Однако могу заверить – все они не настолько идиоты, чтобы доставить проблемы законопослушным аргентинцам.
– Должен тебя предупредить. Если с сеньором Геварой что-то произойдет – большие проблемы будут у тебя. Я-то понимаю, бизнес, – а вот доны-соседи очень не поймут.
– Гарри, ты меня за дешевого гангстера считаешь? Тем более что дон Гевара показался мне вполне благоразумным человеком. Как и его старший сынок, которого отец мечтает вовлечь в дело. Хватит парню гонять на мотоцикле и лапать сеньорит, пора уже браться за ум. Тем более что дон Эрнесто сам попросил меня сделать из его наследника – настоящего мужчину. И если у меня найдется свободное время, я этим займусь.
– И если король вспомнит о суверенитете, у тебя в рукаве уже будет готовый претендент на престол – которого примут прочие доны?
– Ну, Гарри, если бы мы умели в бизнесе предсказывать конъюнктуру на годы вперед, то были бы уже богаче Дюпона. Так ты участвуешь?
– Желаешь виски? Чтобы скрепить наш договор.

Снова Эрнесто Гевара-младший (будущий Че) 

Он мечтал стать врачом – чтобы помочь матери, у которой вдруг обнаружили рак. Продумывал планы коммерческих авантюр – вроде торговли обувью или изобретения патентованного средства против тараканов. Но дон Бельмонте и тут оказался добрым ангелом семьи, оплатив дорогостоящее лечение, – и болезнь доньи Селии отступила. Дом и плантация формально больше не принадлежали семье Гевара – однако никто не выгонял их из дома и даже не рассчитывал слуг (по крайней мере, большую их часть), – а младшие дети, наверное, и не заметили разницы. Зато в жизни Эрнесто изменилось очень многое.
Дерево матэ растет только в дикой природе. Молодые растения пересаживаются в питомник, и там развиваются год, при тщательном уходе, поливе, укрытии от палящего солнца. Затем дерево пересаживают на то место на плантации, где ему надлежит быть – и еще год ухода, пока не укоренится. Дальше стрижка, чтобы дерево было густым и не слишком высоким. И только с уже зрелого дерева можно собирать первый урожай – не чаще, чем раз в два-три года, исключительно зимой, с мая по сентябрь, – тогда дерево успевает восстановиться и почва не истощается. И расстояние между деревьями должно быть не ближе трех метров, чтобы не мешали друг другу.
Ясно, отчего дон Педро выбрал уже существующую плантацию, а не стал заводить дело с нуля – слишком долгим был бы тогда срок до самого первого сбора чая. Именно терпения, тщательности и знаний не хватило дону Эрнесто – дон Педро тоже не знал об особенностях выращивания матэ, но старался узнать не только из чтения книг по агрономии, но и из бесед с теми, кто растил матэ – не только плантаторами, но и просто крестьянами. Осмотрев купленную плантацию, он составил план, что надлежит изменить, – и работа закипела.
Собирают листья матэ только руками. Одно дерево может дать до 25 килограмм листьев. Затем листья перебирают (тоже ручной труд) и выкладывают на солнце, чтобы чай не горчил. А основной процесс сушки должен начаться не позднее суток с момента сбора. Первым шагом листья надо подержать 5–10 минут над сильным огнем. А затем есть несколько способов сушки: на движущейся над огнем решетчатой ленте или в особом сооружении из нескольких этажей-настилов – и обязательно на огне из сосновых или лиственных дров. Тут много тонкостей, как поддерживать огонь, как перемещать материал для сушки, процесс очень долгий и трудоемкий, но обеспечивается высокое качество. На фабриках это делается быстрее, в огромных вращающихся барабанах, стоящих последовательно (листья из одного в другой по конвейеру перемещают), вся сушка занимает час, – но лист становится хрупким и ломким, легко рассыпается в пыль. После сушки лист подвергается измельчению в особых жерновах, но это совсем другое, на выходе должны получиться мелкие пластинки, кусочки листьев, а не порошок! И до этой процедуры еще не измельченный лист подвергается выдержке – в мешках, в больших помещениях с естественной системой вентиляции. Длительностью (для чая высокого качества) от девяти месяцев до трех лет – причем через каждые три-пять месяцев мешки должны переворачиваться! При промышленной технологии (с искусственной продувкой горячим воздухом) срок сокращается до двух дней. Затем, как уже было сказано, измельчение, и фасовка – последнее, для высшей категории, тоже вручную.
– Сейчас это твой университет, – сказал дон Педро, – и Карл Маркс, что стоит у тебя в шкафу, абсолютно прав, говоря: новая стоимость возникает лишь в процессе производства. А все прочее при этом лишь распределение уже произведенного, а также обслуга и охрана. Отсюда вывод – знать, как изготовляется какой-то продукт, пользующийся спросом, будет намного полезнее, чем тратить годы на удовольствия. Любые деньги имеют свойство заканчиваться, а благосклонность сильных мира сего тоже весьма переменчива. Но если ты у тебя есть дело, умение и опыт – то ты всегда удержишься в седле.
Всего через пару месяцев на плантацию привезли новые машины – для чая низших сортов, зато стоящего дешевле и производимого в большем количестве. При том что выпуск элитного чая не был свернут. Также появились новые люди – святой отец, падре Диас, и еще сеньор дель Рио (к которому дон Педро иногда обращался «господин майор»), и еще с полсотни угрюмых типов, похожих на переодетых солдат и говорящих между собой не по-испански.
– В большинстве славяне: сербы, хорваты, чехи, поляки, украинцы, – сказал дон Педро в ответ на вопрос Эрнесто. – Здесь помогут с техникой, ну и конечно, в охране. Ну а падре присутствует не только ради заботы о наших душах, но и как представитель нашего кредитора. Церковь, мой мальчик, это не молельный дом, а старейшая и успешнейшая корпорация – раз существует уже скоро как две тысячи лет, задолго до Ротшильдов и Рокфеллеров, пережив всяких там ломбардских ростовщиков и флорентийских банкиров. И, как любая организация, какие бы цели она ни заявляла, – не может существовать без денег. А деньги любят оборот и прибыль.
Падре Диас был вездесущ и шумлив – в первый же день, собрав всех работников, произнес речь, смысл которой сводился: мы все как одна семья, дон Эрнесто нам как отец, строгий, но любящий и справедливый, – и все мы должны помнить, что если его бизнес не будет успешен, то и мы станем бедны. А в следующие дни он носился по плантации, всюду совал нос, выспрашивал доверительным тоном – и об особенностях производства чая, и что нового у прихожан. Дон Педро тоже часто ходил по плантации, заглядывал в цеха, но больше слушал и смотрел, говорил же мало и лишь по делу. Ну а дон Эрнесто-старший продолжал играть роль хозяина фирмы, но исключительно для соседей, внутри плантации он ничего не решал. Что до Эрнесто-младшего, то он следующий год провел в имении, хотя раньше думал сразу после колледжа поступать в университет в Буэнос-Айресе. Но дон Педро сказал:
– Может быть, ты никогда не станешь владельцем плантации. Но в жизни тебе всегда пригодится умение управлять людьми. Чтобы быть вожаком, за которым идут, надо разбираться, кому можно доверять, от кого сколько требовать и что кому-то поручать нельзя, потому что не справится. И в плане получения такого опыта чайная плантация, учитывая особенности организации труда на ней, – это самый лучший твой университет.
Рабочий день был сокращен до девяти часов (вместо прежних десяти). Но никому больше не дозволялось сидеть без дела, каждый должен быть чем-то занят – пойманных лентяев без жалости штрафовали, а уличенных в небрежении тотчас же выбрасывали за ворота. Дон Педро при этом не давал поблажки и себе (а также Эрнесто), иногда даже обедая не в господском доме, а за одним столом с рабочими, такой же простой пищей из простой посуды. А по вечерам дон Педро еще и учил Эрнесто разным полезным вещам. Например, стрелять из пистолета, и прицельно, и по-ковбойски, «с бедра». Или хитрым приемам боя без оружия. Или же они играли в шахматы – дон Педро оказался сильным игроком. Или просто беседовали, на самые разные темы.
– Эксплуатация? Верно написано у Маркса, что рабочая сила – это товар, который присваивает капиталист, – поскольку имеет такую возможность. Но, как на любом рынке, другая сторона также желает отдать меньше, получить больше. Честно ли поступали те, кто получал плату от твоего отца – за свою плохую работу?
– Отец просто был добр, – не соглашался Эрнесто, – у других плантаторов рабочие за ту же или даже меньшую плату работают не десять, а двенадцать, даже четырнадцать часов. И за провинность их бьют плетьми, как во времена рабства сто лет назад. А сколько бы стоил труд наших пеонов, если по-честному, без вычета прибавочной стоимости?
– Без вычета? – заметил дон Педро. – А на общие нужды? Машины, еще два цеха и склад, что построили, удобрения, электричество – это вложения в основной капитал, но ведь и рабочим выгодно: больше продаж, больше прибыль, больше и трудящимся перепадет. Дорогу вымостили, по которой все ходят и ездят. Отец Диас лазарет открыл, уже кого-то бесплатно лечили, и даже жалованье выплачивали за эти дни, хоть и в половинном размере. Со следующего года для детей и школа будет, хотя бы начальная. Ты учти, что Маркс – это прежде всего экономист, с его «Капиталом», который во вполне себе капиталистических университетах изучают господа эксплуататоры. Хотя у Маркса есть хорошая политика – ты «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта» читал? А вообще, политические аспекты гораздо лучше у Ленина – но его желательно прочесть на русском. Поскольку в переводе иные вещи не так понятны – в русском языке многие слова разные смысловые оттенки имеют, которые ты и не поймешь.
Эрнесто лишь пожал плечами. Ему не доводилось общаться с русскими – хотя провинция Кордова лежала не так далеко от парагвайской границы, где уже полтора десятка лет, с «войны Чако», была многочисленная и влиятельная русская община, члены которой бывали и в Аргентине. Но те русские, как слышал Эрнесто, были беглыми роялистами и смотрели на «левых» (репутацию которых имела семья Гевара) совершенно не дружески, а потому их не было в круге друзей семьи.
– Я могу тебя научить, если хочешь, – сказал дон Педро, – и лишним тебе не будет. Неизвестно, куда тебя еще забросит судьба – а русские сейчас одни из двух мировых игроков. Да и русская литература очень познавательна.
– Откуда вы знаете их язык, дон Педро? Вам приходилось говорить с русскими? Вы были в России?
– Мой мальчик, я знаю два десятка языков – так уже меня гоняло по миру. Да, я общался с русскими, и даже советскими – в Испании, когда там шла война, и в Италии, в войну последнюю. А на последний вопрос – прости, не отвечу.
Русский язык был труден – в отличие от английского, имеющего с испанским много общего. Совершенно другой алфавит, лишь отдаленно схожий с латиницей. И как сами русские различают целых шесть падежей? И как они обходятся без артиклей? Лексика также совершенно чуждая – если в испанском, французском, итальянском много слов с латинскими корнями, в английском и немецком они тоже есть, то в русском они редки и, как правило, заимствованы из вышеперечисленных языков. И свободный порядок слов в предложении – впрочем, как и в разговорном испанском. Ну и каждое слово может иметь различный смысл, зависящий от контекста – который лишь русский поймет. Но очень хотелось прочесть в подлиннике Ленина – который, как слышал Эрнесто, был столь велик, как Маркс!
Соседи сначала приняли нововведения настороженно. Что с плантации Гевара с позором выгнали прежнего управляющего, уличенного в халатности и воровстве, – так покажите, кто бы на таком посту и не приворовывал, это ангелом во плоти надо быть! А дон Педро, вероятно, не самых благородных кровей, раз не гнушается черной работой – фактически сам хозяйством управляет. И зачем ему резкое увеличение объема продукта – уж не собирается ли этот чужак подвинуть нас, давних участников чайного рынка, полюбовно договорившихся о доле каждого? Сразу войну объявлять никто не стал – но в имение зачастили гости (и соседи-плантаторы, и представители местной власти). Однако дон Педро всех успокоил:
– Господа, мы вам не конкуренты. В мои планы входит поставка чая в Европу – на рынок, для вас неинтересный. Что до моей манеры ведения дел, то мне случалось заниматься бизнесом в Соединенных Штатах – где все происходит гораздо быстрее и жестче, чем в вашем благословенном краю. Может быть, гринго не слишком достойные люди – но на мой взгляд, вовсе не зазорно учиться их умению зарабатывать деньги.
Первые партии чая ушли в Буэнос-Айрес и дальше на пароходах в Испанию уже в феврале сорок шестого. Причем высший сорт, отобранный из прежнего задела – «чтоб нас там узнали», – но по цене, лишь немного большей, чем у товара «для семьи на каждый день». Прибыль была достигнута ужесточением эксплуатации рабочих: за малейшую оплошность и даже просто за неусердие полагались штрафы. Неумелых – беспощадно выгоняли за ворота. Решение принимал лично дон Педро – и в один из дней кто-то из только что уволенных крикнул ему в лицо:
– Паразиты, кровососы! Видел бы наш прежний добрый хозяин, что вы тут творите! Лжете, что «мы одна семья» – а нас гоните с голода помирать. Эксплуататоры, буржуи… – и дальше последовало грязное ругательное слово.
К крикуну тут же подбежали охранники, схватили, подтащили к дону Педро. Тот взглянул свысока и спросил лениво:
– И где ж ты такие слова услышал? Ты коммунист?
– Такой же, как наша добрая хозяйка, донья Селия, – был ответ, – она нам книжки давала. И разговоры вела.
– Это Бенито Агуэро, – вмешался Эрнесто, – я с ним играл в детстве, после мама приглашала всех за общий стол, меня, его и других детей бедняков. Дон Педро, я прошу вас не наказывать его слишком сурово.
– Что ж ты мне сразу не сказал, сынок? – дон Педро сразу сменил тон. – Друзья с детства – это святое.

Бенито Агуэро 

Лишь тот, кто богат, может делать что хочет и верить в то, во что хочет.
Когда-то мы бегали и играли вместе – молодой дон Эрнесто и мы, десяток мальчишек из нашей деревни. Нас кормили в хозяйском доме, всех за одним столом, как маленьких донов. И сама хозяйка, донья Селия, говорила с нами по-доброму, давала книжки с картинками, позволяла слушать радио и граммофон. А когда Хорхе упал с дерева и вывихнул ногу, то донья Селия сначала сама его перевязала и смазала йодом, а затем на своей красивой машине отвезла в больницу и оплатила лечение. Но когда я (не помню уже из-за чего) подрался с молодым доном – то вечером мой отец больно бил меня ремнем, а мать причитала:
– Да что же ты наделал, дурачок! Теперь тебя не будут кормить по-господски, каждый день! А у нас так мало денег, и мы еще должны лавочнику, сеньору Луису! Завтра ты хоть на коленях будешь прощение просить у молодого дона – но только чтобы он тебя не прогнал!
Я так и сделал тогда, проглотив гордость. И молодой дон Эрнесто не стал на меня обижаться. Кажется, он не видел той черты между нами – которую до того дня не видел и я. Но он богатый дон – а я никто. Он будет учиться в университете, станет хозяином плантации – а я буду как отец, с натруженными руками и согнутой спиной, до самой смерти. И ничего с этим нельзя сделать – такова жизнь.
После – мы как-то разошлись. Молодой дон поехал учиться в колледж – ну а мы, у нас уже в тринадцать приходится работать, чтобы помочь родителям прокормить наших младших братьев и сестричек. Иногда мы встречались на улице, я приветствовал молодого дона, он мне дружески кивал и проходил мимо. У него были свои занятия, приличные донам. Ну а я уже работал на плантации вместе с отцом.
При старом доне Эрнесто было легче. Никто не следил за нашей работой и уж тем более не наказывал, если ты присядешь ненадолго передохнуть. И десять часов пролетали незаметно – можно было даже домой сбегать, тут неподалеку, на обед и сиесту. Все поменялось, когда пришел Черный Дон. А с ним толпа его приспешников – иные из них даже говорили не по-нашему. Ходили все с оружием, с дубинками, даже с собаками на поводках. Рабочий день сократили на один час – зато теперь нельзя было стоять без дела буквально ни минуты. Обедать дозволялось лишь в указанное время. Плату повысили – но ввели штрафы, если сделаешь что-то не так. А я, такой у меня характер, плохо делаю скучную, однообразную работу, изо дня в день. Я старался, не желая терять заработок, – ведь в нашей деревне почти нет иной работы, кроме как на плантации дона Гевара, и земля наши слишком скудная, чтобы одним семейством прокормиться с собственного надела, да и мало у нас было хозяев, большинство арендаторы у того же дона Гевара. И если меня выгонят, то, скорее всего, дон заберет и надел – нам останется лишь идти в город, бездомными бродягами, в надежде найти там какую-то работу. Но меня все равно выгнали – и я не сдержался. Нет, я не коммунист – слышал еще от нашего прежнего падре, отца Фульхенсио, что они даже Бога не признают. Но также я слышал от доброй донны Селии, что еще сто лет назад мудрый человек Карл Маркс открыл, что богатые всегда лгут бедным, заставляя их работать больше, чем следовало бы, за те деньги, что они нам платят. И что в какой-то далекой стране даже случилось, что бедные прогнали всех богатых и сами стали себе хозяевами. Больше я не знаю ничего – я ведь не учился в университете, как доны, я лишь едва умею читать и писать.
Меня выгнали – и жить больше не на что. Отец уже стар, ему больше сорока – он не работник. Мать – тем более, на фабриках в городе нужны молодые, и даже домашней прислугой охотнее возьмут городскую, а не кого-то из деревни. Мой младший брат Мигель умер четыре года назад от простуды. А сестрички Эва и Исабель слишком малы.
Утром за мной пришли слуги Черного Дона. И мать благословила меня – иди, Бенито, может, хозяин и простит твою дерзость! Оказалось, что доны собрались на охоту и я нужен, чтобы чем-то подсобить. Что давало надежду – меня не прогонят и, возможно, даже заплатят что-то.
Мы ехали долго – точно не скажу, у меня никогда не было часов. Машины остановились на большой поляне – два джипа и грузовик, там было, кроме Черного Дона и молодого дона Эрнесто, еще двадцать их слуг, все с ружьями. И еще десяток больших и злых собак.
– Охота начинается, – сказал Черный Дон, оценивающе глядя на меня. – У человека, в отличие от зверей, есть ум и сила воли. Легко воевать дерзкими словами – трудно за эти слова ответить, доказать, сколько ты стоишь. Сейчас мы начнем – и дичью будешь ты. По честным правилам – если сумеешь добежать до финиша, значит, ты выиграл.
Мне стало страшно. В прошлом веке плантаторы иногда так развлекались, устраивая охоту на беглых рабов, а если таких не было – то даже на собственных пеонов. Однако про то уже не было слышно сто лет – или же сельва умеет молчать?
– Все просто: вот лес, слева дорога, ее пересекать нельзя, ну а если попробуешь, земля тебе пухом. А справа река, не широкая, но холодная и быстрая, с камнями, не переплывешь. Так что – беги вперед, там я буду тебя ждать. Мы дадим тебе десять минут форы.
Я бежал – а позади слышался лай собак. Я привык к труду, но не к спорту, как доны, – прежде мне не приходилось так быстро и долго бегать, особенно когда о куске мяса на обед мечтаешь лишь по воскресеньям. Я бежал, пока были силы, затем упал. Хотел передохнуть немного – но вдруг увидел рядом сразу двух слуг Черного Дона. Они догнали меня – но вместо выстрела я услышал:
– Вставай и беги – осталось немного. Никогда не сдавайся – тогда ты дон. Иначе – мясо. Пошел!
Я вскочил и побежал. За лесом был уже виден просвет – еще одна поляна. Там стояли машины, я узнал даже фигуру Черного Дона. Лес стал реже, и оказалось, что не двое, а целый десяток слуг Черного бегут сзади, слева, справа от меня, даже кто-то впереди, им ничего не стоило бы поймать или убить меня, если бы хотели. Так мы и добежали, толпой – причем если я задыхался, то мои преследователи выглядели свежими, хотя у каждого было ружье и рюкзак.
– В штаны не напустил, герой? – спросил Черный Дон. – Садись, поговорим.
Уже был готов раскладной стол с походным обедом. И меня пригласили за него, сесть рядом с самим Черным Доном и молодым доном Эрнесто.
– Хочу сделать тебе предложение, поскольку за тебя просил твой друг. Ему нужны товарищи для таких же игр, как когда-то – только всерьез. Не расходным материалом – хотя предупреждаю, что в процессе тренировки возможно всякое, но исключительно по вашей дури и неумению. Платить буду больше, чем на плантации, – и еще пенсион твоей семье. Откажешься – получишь сейчас пятьдесят песо за беспокойство, и свободен. Что выберешь?
Конечно, я согласился – особенно если речь шла о благе не только моем, но всей семьи. Когда отказ значил – завтра всем идти в город и голодать под чужим забором. Ну а дон Эрнесто… что ж, может, в какой-то другой далекой стране и по-иному, но у нас благородный дон никогда не будет равен простолюдину. Хотя Аргентина не монархия – но я не слышал ни одного случая, чтобы кто-то из простой семьи поднялся выше, чем деревенский лавочник сеньор Луис, к некоторому достатку, но все равно до истинных донов далеко. Правда, говорили, что если записаться в армию, то через двадцать лет беспорочной службы можно сделать карьеру – не раньше, ведь и тут сыновья донов имеют огромное преимущество в получении офицерских чинов. Я не знаю, так ли это – я ведь никогда не выезжал из нашей провинции и лишь слышал что-то от умных людей. Но очень хотелось это узнать – и увидеть, как живут люди вдали от нашей деревни.
– Отлично! – сказал Черный Дон. – Тогда остается набрать команду, я думаю, человек десять будет достаточно. Сеньор Эрнесто, вспомните имена остальных участников ваших детских игр – а впрочем, подойдут и прочие, с живым умом и тягой к приключениям.
Первым нашим занятием было – когда на заднем дворе усадьбы против нас десяти вышли четверо людей Черного Дона. Мы привычны к труду, но и потасовки в трактире по воскресеньям после хорошей выпивки были нам хорошо знакомы – однако через пару минут никого из нас не осталось на ногах, а ведь «майор» дель Рио приказал своим людям бить вполсилы, чтобы никого не убить и не покалечить. А когда мы, охая, снова встали в строй, сеньор майор сказал:
– Это еще не искусство войны, ну за очень редкими случаями. Но весьма помогает после – двигаться, как надо. А главное – быстро оценивать обстановку и не стоять столбом. Ну и конечно, воспитание воли к победе.
Теперь мы днем вместо работы (и за большую плату – Черный Дон сдержал слово) занимались физическими упражнениями, отработкой приемов боя без оружия, с ножом, с палкой, даже с «русской полицейской дубинкой» (две палки, скрепленные веревкой или цепью). Нас учили передвигаться как на поле боя – перебежка, залечь, откатиться в сторону (чтобы враг, видевший, где ты залег, не мог взять тебя на прицел, когда ты поднимешься), встать и снова бегом – причем уже высматривая, где залечь в следующий раз и контролируя обстановку, вдруг враг появится близко. Наконец, нас учили обращаться с винтовкой (американский «Гаранд» или немецкий «Маузер-98») или с пистолетом – вопреки нашим ожиданиям, начиная вовсе не со стрельбы в тире, а с игры «быстро укажи стволом на вот этот предмет», а после и вовсе «укажи на вот эту летящую птицу».
– В бою у вас не будет ни времени, ни возможности тщательно брать врага на мушку! Тем более в лесу, где обычная дистанция обнаружения противника меньше сотни шагов – а при внезапном нападении совсем накоротке!
Отец поначалу отнесся к моему занятию с тревогой: «Сынок, из тебя вырастят хозяйского пса, который будет таких, как я, дубинкой бить или даже стрелять». Но был рад, что доход нашей семьи заметно вырос. А еще мы гордились, что сам молодой дон Эрнесто нередко занимается с нами вместе, без всякой поблажки. Хотя мы все же опасались работать с сыном хозяина в полную силу. И, наверное, ему было даже труднее, чем нам, – ведь у донов были и другие занятия, так что мы тренировались больше, чем он. Уже через пару месяцев мы стали свысока посматривать на деревенских, ведь мы умели то, что не могли они – как Рамон, ухаживая за сеньоритой Исабель (не моей сестренкой, она еще мала – а дочерью самого сеньора Луиса), подрался сразу с двоими и вышел победителем. Но от нас не требовали ходить в охране – мы лишь учились «настоящему мужскому занятию» вместе с молодым доном Эрнесто, слушая рычание сеньора майора:
– Перебежка, залегли, отползли, снова бегом. И не по одной линии – а чуть влево, чуть вправо. Перебегая, уже высматривайте, где залечь! Ну вот, уже что-то получается!
В следующем году молодой дон Эрнесто поступил в университет – но часто приезжал на каникулы, на выходные – у богатых донов гораздо легче со свободным временем. И наши занятия стали другими – сеньор дель Рио сказал:
– Вы прошли первый курс, салаги: как вести себя в бою. Теперь будет курс второй: как навязать противнику условия, время и место боя – или избежать боя, если он не нужен. Сеньор Эрнесто, это вас прежде всего касается, как командира. Учись работать с картой тактической обстановки – даже если она не на бумаге, а у тебя в голове.
Теперь мы играли в лесу, «команда на команду», обычно против людей из охраны, но случалось, что кто-то из них присоединялся к нам «для уравнивания сил». Целью было незаметно пройти по заданному маршруту, или к указанному месту, или даже просто пробыть в нужном квадрате и не оказаться обнаруженными – в последнем случае обычно задавалось на привале развести костер, обеспечив приготовление горячей пищи, – для этого огонь надо было разжигать в яме, окруженной со всех сторон зарослями, а при уходе эту яму закрыть дерном, до того аккуратно снятым с этого же места. Почти как на войне – только, конечно, никто не стрелял. По условиям игры, если нас обнаружили «с превосходством», то есть нас видят, а мы еще нет, и у противника больше людей – то мы проиграли. Люди Черного Дона были намного опытнее нас и часто побеждали. Но и мы научились не быть для них легкой добычей!
Было еще славное дело в сорок девятом. Когда в лесу появилась банда – и Альваро Фернандеса из нашей деревни, ехавшего в город на рынок, не только ограбили, но и избили так, что он через неделю умер. Черный Дон велел найти негодяев, чтобы никто не смел поднять руку на наших людей. Конечно, главную работу тогда сделали люди дель Рио – выследили логово банды, подкрались, сняли караульного, – но и мы тоже участвовали в том бою! Я даже был очевидцем, как сам Черный Дон допрашивал троих уцелевших бандитов, кого взяли живыми. Это были беглецы с плантации дона Кордеро – если наш Черный Дон строг, но справедлив, то дон Кордеро воистину зверь, обращавшийся со своими работниками как с чернокожими рабами в прошлом веке. Но чем виноват Альваро, у которого остались жена Паула и четверо детей?
Наверное, наш хозяин (и молодой дон) думали так же. Разбойников погрузили в машину и отправили в город, «чтобы сдать в префектуру полиции». Однако после нам сказали, что они по дороге пытались бежать (хотя я сам видел, как их грузили со связанными за спиной руками) и скрылись в лесу, несмотря на выстрелы охраны. И судя по тому, что эти охранники не подверглись никакому наказанию, а Черный Дон и дель Рио совершенно не выглядели недовольными… выводы делайте сами, а я предпочитаю не болтать. Зато я помню, как смотрели на нас, и на меня в том числе, жители нашей деревни (включая сеньорит!), когда мы, вернувшись, шли по улице при оружии и во всем боевом снаряжении! Может, мы и хозяйские псы – но любого чужого за вас порвем!
И, конечно, была и охота – на обычную четвероногую дичь. Мы ведь считались в поместье кем-то вроде егерей. И должны были так отвечать на вопросы соседей. Ну а что молодой дон иногда заставляет нас играть в солдатиков, так мало ли какие причуды у хозяев?

Ретроспектива 

Газета «Известия», 13 апреля 1948-го (напечатано на третьей странице) 
С 1 апреля посетители ресторанов и кафе в Москве могут заказать латиноамериканский чай матэ – прежде неизвестный в нашей стране напиток.
Чай матэ содержит много полезных веществ – таких как марганец, калий, – а также витаминов. Стабилизирует давление, улучшает работу сердца, мозга, органов пищеварения, укрепляет иммунитет, снимает усталость, снижает тягу к спиртному и никотину.
Имеются некоторые противопоказания – так, например, чай матэ нежелателен для беременных и кормящих матерей, а также при высокой температуре, повышенном давлении, язве желудка, сахарном диабете, болезни почек. Также нежелательно пить его в чрезмерных количествах – например, по нескольку литров в день. Но, как известно, это требование умеренности во избежание вреда относится к большинству продуктов и напитков. И сами аргентинцы пьют чай матэ без всяких ограничений – но это можно отнести на счет многолетней и даже наследственной привычки. Для европейцев же установлено, что употребление чая матэ до трех раз в неделю приносит для здоровья лишь пользу (при отсутствии выше перечисленных противопоказаний).
Чай матэ имеет гораздо меньшее побочное отрицательное воздействие на здоровье, чем кофе. Так как активное вещество чая матэ, матэин, по действию схоже с кофеином, но в отличие от него не вызывает привыкания, бессонницы, сердцебиения.
Заваривание чая матэ имеет свою особенность. Его лучше заваривать не в чайнике, а в «калебасе», особом сосуде сферической формы, и пить через трубочку, со дна сосуда – этот способ позволяет в наибольшей степени насладиться вкусом напитка и не потерять его полезные вещества. Сначала сосуд заполняют на две трети сухим чаем, затем слегка смачивают теплой кипяченой водой, встряхивают, и оставляют разбухать на три минуты, после чего вставляют в сосуд трубочку, доливают горячей водой (нагретой до 80 градусов, не выше) и настаивают 1–2 минуты. Именно по такому рецепту готовится чай матэ высшего сорта, в кафе при Доме русско-итальянской моды, а также в московских ресторанах.
Возможно и заваривание чая матэ так же, как и обычного чая. Хотя и тут рекомендуется сначала, засыпав сухой чай (5 ст. ложек на литр воды) в чайник, смочить его прохладной кипяченой водой, а затем залить слегка остывшим кипятком. Однако считается, что если при классическом способе наш организм усваивает до 75 процентов полезных веществ, содержащихся в чае, то в этом случае лишь до 35 процентов и при потере вкуса.
Чай можно пить как горячим, так и охлажденным. Причем в последнем случае в чай могут быть добавлены фруктовый или ягодный сок, ваниль, мята, лимон, мед, сахар – по вашему желанию. Все это также доступно посетителям уже названных тут ресторанов и кафе.

Ретроспектива 

Ватикан, декабрь 1950-го 
– Что ж, парагвайский чай стал приносить хорошую прибыль. Но мы помним, кто был инициатором этого дела. Так и не удалось выяснить – что стоит за желанием нашего великого восточного друга? Неужели всего лишь вкус экзотического чая?
– Вполне возможно, ваше преосвященство. Советский вождь услышал от кого-то про чай матэ и решил попробовать. Ну а русский размах известен.
– Но все-таки… То, что лежит на поверхности, – не всегда истина.
– А в глубине не видно ничего. Известное вам лицо уделяет основное внимание, причем с рвением, – исключительно прибыльности предприятия. Не замечено никаких попыток проникнуть в высшие политические и деловые круги той страны, завязать полезные связи, собирать информацию – закопался в провинциальной глуши и занят хозяйством. Единственно, что оказался другом самого посла США, которому платит за прикрытие бизнеса со стороны местных властей. Но, ваше преосвященство, поверьте моему опыту – агенты влияния так себя не ведут, не говоря уже о банальных шпионах. Даже если его миссия должна развернуться в будущем – надо же сегодня почву подготовить? Ну а чай тут вообще был бы не более чем побочным явлением.
– Мне слабо верится в русского агента, решившего удалиться на покой, в чужую страну, и стать мирным плантатором. Как и в то, что ему поручили всего лишь обеспечить СССР таким жизненно важным товаром, как парагвайский чай.
– Возможно, именно в этом чае есть секрет? Известный русским, но никому более. Я имею в виду некие эксперименты, ставшие известными по «делу Чуковской». Что, если советские ученые и правда влезли в сферы, доступные лишь господу – и чай матэ нужен им как один из реактивов?
– Как одна из гипотез – подойдет. Но рассмотрим и иные версии. Отчего выбрали именно семью Гевара и их плантацию, нет ли там зацепок?
– Там нет ничего подозрительного. Сеньора Гевара еще задолго до того была известна как личность весьма левых взглядов, причем не только в Аргентине. Имела множество знакомых с соответствующим мировоззрением и связями и в то же время принадлежала к одной из старейших плантаторских семей – так что неудивительно, что эмиссар из Москвы первым делом приехал к ней, получить информацию и осмотреться. И обнаружил, что сеньор Гевара совершенно не блистает в бизнесе, так что его плантация готова упасть в чужие руки, как спелый плод. В то же время и возможность оставить на месте, для видимости, прежних владельцев также оказывается полезной.
– Что вы можете сказать про сеньора Гевару?
– Совершенно никчемная личность. В молодости был красавчиком, плейбоем – а сейчас довольно потасканный сеньор, склонный к алкоголизму и случайным связям. На фоне своей жены выглядит бледно. Перспектив в будущем для него не вижу. Если фирма все-таки разорится или Сталин решит свернуть лавочку, то сеньора Гевару выкинут ко всем чертям – и всем будет плевать, как скоро он помрет в подворотне.
– А его супруга?
– Умна, решительна, образованна. Но в бизнесе немногим лучше мужа. Была на грани разорения, когда появился «дон Педро». Аристократка, но не бизнесмен, этим все сказано. Считает свое дело не более чем основой для своего образа жизни. Спорт, приемы с балами и «левые» разговоры. Ну и воспитание сына, конечно. В целом же схожа с госпожой Перон, только равного ей мужа рядом нет.
– Что нет сейчас, не значит, что не появится в будущем.
– Ну, если бы Сталин всерьез нацеливался на влияние и власть в чужой стране, то вкладывался бы в самого героя, а не в его возможную музу-вдохновительницу?
– Предположим – хотя все очень зыбко. Остается открытым вопрос – если не чай, то что? Да, что вы можете сказать про молодого Гевару?
– Пока лишь слабая копия своей мамаши. Дон Педро натаскивает его как резервную фигуру – на случай, если Гевара-старший взбрыкнет. Что вовсе не в его интересах – но алкоголь вкупе с «честью потомка конкистадоров» может толкнуть на самый непредсказуемый поступок.
– Ну, отцеубийство – это страшный грех. Равно как и согласие с таковым деянием, непротивление ему.
– Во-первых, ваше преосвященство, дон Гевара может умереть вполне естественно, например от плохого алкоголя, у дона Педро богатая фантазия и опыт. А во-вторых, что интересно, у сеньоры Гевара, равно как и у ее сына, несколько иное мнение на распределение ролей в семье. Вы отпустите мне грех нарушения тайны исповеди, ваше преосвященство, прежде чем я продолжу свой рассказ?

Ретроспектива 

Аргентина, Плантация Матавердес, 1 ноября 1950-го 
– Донья Селия, я бы просил вас на будущее не подходить ко мне так беззвучно и со спины.
– Вы настолько опасаетесь за свою жизнь даже здесь, сеньор Бельмонте?
– Донья, мне приходилось жить в очень опасных местах. Таких, что если там к вам сзади подходили так, как вы сейчас ко мне, – то надо стрелять не задумываясь, если хотите остаться в живых.
– И из того, что вы сейчас разговариваете со мной, можно сделать вывод, что вы стреляли и убивали. Наш сосед, благородный дон Кордеро, сказал, что у вас глаза убийцы – и удивился, как я могу вообще оставаться в одном доме с «этим матерым головорезом – наверное, для него убить ближнего столь же легко, как закурить сигару». Однако я не чувствую от вас ни малейшей угрозы, ни для себя, ни для своих детей, напротив, мне кажется, что самое безопасное место в мире – за вашей спиной. А мой мальчик Эрнесто всерьез утверждает, что Индиану Джонса в знаменитом русском кино придумали на основе ваших приключений. И знаете, я ему верю.
– Эрнесто очень способный ученик. Хватает мои уроки буквально на лету. Надеюсь, ему это пригодится в жизни.
– Сеньор Бельмонте, вы, наверное, уже заметили, что Аргентина не Европа. В том смысле, что если там женщине положено молчать и ждать, пока благородный рыцарь сам обратит на нее внимание, у нас даме не считается зазорным проявить инициативу. Вы, конечно, знаете, как я выходила замуж – и общество здесь немного поворчало, но приняло как должное. А будь я британской леди – то погубила бы свою репутацию навек. Я смотрела, как вы беседуете, играете с Эрнесто и Роберто – учите их всему, со старанием и любовью.
– Они уже не мальчики, донья. И если находят мое общество интересным и полезным…
– А вы разве не видите, что они более чем прохладно относятся к обществу родного отца? Впрочем, они и прежде не называли его «папа», я такого не вспомню, ну разве что очень давно. И для меня они всегда будут «мои мальчики», даже когда доживут до седых волос. Но это будет еще нескоро, а пока… Сеньор Бельмонте, вы считаете, что я уже слишком стара? Мне всего сорок два года – и все говорят, что я выгляжу моложе. А вы, сеньор, если сбреете эту бороду… Мне кажется, она вас сильно старит!
– Донья, вы совершенно не знаете, кто я.
– Моего мужа, прежде чем мы пошли под венец, я знала меньшее время, чем вас. И тогда я была наивной дурочкой, даже не достигшей совершеннолетия, – а сейчас у меня есть кое-какой жизненный опыт. И я не вижу рядом никого, кто стал бы лучшим отцом для моих детей. Вы, несомненно, аристократ, дон Педро Бельмонте, – хотя я не знаю, настоящее ли это имя, однако ваши манеры, а еще больше ваше умение управлять людьми и ситуацией показывают истинно благородного человека. Вероятно, вы не испанец – ваш язык безупречен, но слишком правилен, я, конечно, не профессор фонетики, но отличу по произношению кастильца от андалузца, а тем более уроженца Нового Света. Но не буду настаивать – по-испански говорят сотни миллионов людей в десятках стран, от Филиппин до Сахары, и возможно, я с каким-то диалектом не знакома. Вы воевали и убивали – но разве может кабальеро остаться в стороне от всемирной битвы света с тьмой, какой была последняя Великая война? У вас есть враги, жаждущие вашей крови, раз вы даже здесь не расстаетесь с оружием, привезли с собой целый отряд головорезов и тут тоже пытаетесь обучить военному делу товарищей моего Эрнесто – что ж, у человека чести не могут быть одни лишь друзья. Наконец, у вас нет жены, по вашему же признанию, и, уж простите, вы не импотент и не содомит – полагаете, я не знаю про Глорию и Хуану? Что ж, для кабальеро, не принимавшего обет монашества, связь со служанками вполне допустима. Так что вы скажете?
– Ваш муж, донья Селия. И я напомню вам, что в этой стране нет разводов.
– Вам сказать, сколько лет – не дней, не недель, даже не месяцев! – мы не уединялись в спальне? Когда-то я его очень любила, даже была без ума. Но это давно прошло. Сейчас мы чужие люди, связанные лишь записью на бумаге. Даже живем не вместе – он предпочитает Буэнос-Айрес, где у него роскошная квартира и наверняка громадная кровать, успевшая познать десятки любовниц. А я даже не ревную – он мне абсолютно безразличен. И я совершенно не верю, что он решится вызвать вас на дуэль, – и еще меньше верю, что вы этого боитесь. Да, у нас нет разводов – но знаете, как издавна решали эту проблему истинные кабальеро, ведь ситуации, подобные нашей, возникали много раз? Сталью или свинцом – и как Господь рассудит. Но мой муж не решится – даже если вы прилюдно плюнете ему в лицо.
– Я не о том, донья Селия. Если в Аргентине не существует разводов, то как вы представляете свой брак с кем-то еще? Тем более я не желаю убивать сеньора Эрнесто – как бы к такому отнеслись ваши дети?
– Сначала ответьте мне на один вопрос, сеньор Бельмонте. Я не спрошу вас, из какой вы страны и какое ваше настоящее имя. Но есть ли где-то женщина, которая сейчас вас ждет? Ответьте честно.
– Никого нет. Кроме огромных скелетов в шкафу. Так что, донья, вы даже представить не можете, с кем и чем связались.
– А мне плевать, дон Педро Бельмонте! Я ведь предлагаю вам пока что де-факто, раз де-юре закрыто. Ну а что будет дальше – посмотрим. В мире ведь есть и другие страны, кроме Аргентины?

Ретроспектива 

Аргентина, Плантация Матавердес, 14 ноября 1950-го 
– Сеньор Бельмонте, вы оскор… соблазнили мою жену!
– Ну и?
– Сеньор Бельмонте!
– Что вы орете, сеньор Гевара, – давайте, оскорбите меня! Так положено по ритуалу – после я должен вызвать вас на дуэль, в этой стране такое дозволено. И скорее всего, я вас убью – а после мне предстоит тяжелое объяснение с вашим сыном. Я уже немолод, и мне очень хотелось, чтобы мои знания и опыт не пропали, а перешли к достойному наследнику, коль у меня своих детей нет. Это и есть мой истинный интерес – а не в деньгах, которые с собой на небо не возьмешь.
– Сеньор Бельмонте! Я, как джентльмен, могу простить ваш поступок, приняв достойную компенсацию.
– Что я слышу, сеньор Гевара! Истинный кабальеро, потомок конкистадоров – торгует честью своей жены.
– Сеньор Бельмонте, я требую… Тысяча чертей, жизнь в Буэнос-Айресе недешева!
– Меньше надо тратить на шлюх. Или мне у доньи Селии попросить, чтобы она дозволила мне защитить ее честь?
– Я мужчина! Мне можно.
– И сколько?
– Тысяча американских долларов. Можно в песо, по обычному курсу, пятнадцать к одному. В столице, знаете, не то что здесь, в Кордове. Цены на лучшие услуги и удовольствия – в настоящей валюте, а не пероновских бумажках.
– Что-то наш разговор перестает мне нравиться, сеньор Эрнесто. Жду вашего оскорбления.
– У вас будут проблемы, сеньор Бельмонте! Вам это с рук не сойдет!
– Сеньор Эрнесто, вы знаете, сколько и каких проблем мне приходилось решать за свою жизнь? А вот у вас, очень может быть, никаких проблем уже не будет никогда.
– В таком случае, сеньор Бельмонте, завтра все светское общество в Буэнос-Айресе узнает, как бесчестно вы поступили с доньей Селией. А также кто истинный владелец плантации Матавердес. Ведь если вы скрываете этот факт, значит, он для вас важен? Выдаете себя за владельца всего лишь доли собственности.
– Сеньор Эрнесто, законность нашей сделки по продаже плантации не сможет оспорить даже Верховный Суд этой страны. А что до моей роли – раскрытие ее будет для меня мелким неудобством, а вот для вас… Вам так хочется разгласить, что у вас в кармане нет абсолютно ничего, кроме долгов? И после найдутся глупцы, кто даст вам в кредит хоть песо? А уж как будет смеяться столичное общество над жалобами бедного мужа, который не в силах сам восстановить справедливость! Хотите стать всеобщим посмешищем и неудачником – давайте! Я посмотрю и посмеюсь вместе со всеми.
– Сеньор Бельмонте, это просто не по-христиански! Морить голодом несчастного отца ваших любимых учеников.
– Могу предложить вам переселиться сюда, в свое родовое имение. Жилье и стол гарантирую.
– После Буэнос-Айреса? Я тут от скуки помру. Сеньор Бельмонте, а если… Если я вам нужен как формальный владелец плантации, для представительских целей, то отчего я должен выполнять эту функцию бесплатно?
– Ну, если на то пошло, ваше право проживать в этом доме – которым вы не желаете воспользоваться, но тем не менее оно есть! – тоже что-то стоит? Как и то, что вы называете себе совладельцем плантации Матавердес, не имея на это права, – и я молчу. Но так и быть – я готов платить вам жалованье управляющего. И ни песо больше!
– А, согласен! При условии, что первый платеж прямо сейчас – и лучше наличными, а не чеком… О, благодарю – вы истинно благородный кабальеро, дон Педро! С вашего позволения, я возвращаюсь в Буэнос-Айрес!
– Не желаете пообщаться с женой, с детьми?
– С радостью – но в столице меня ждут неотложные дела.

Эрнесто Гевара-младший (будущий Че). Лето 1955 года 
– Ты палубу протереть не бойся, она стальная – ну а швабру износишь, новую выдадут. Работай давай!
Руки натерлись уже до кровавых мозолей. Занятие совсем не для сына плантатора? Но дон Педро сказал:
– Ты запомни: любое геройское дело на девять десятых состоит не из подвига, а из рутины. И если на ней спасуешь – к «моменту истины» просто не подойдешь. Даже если тебе предстоит командовать, а не делать самому, – иметь представление ты обязан. Чтобы после не отдавать дурацких приказов вроде «до обеда вычерпать ведрами это море, а до заката построить через него мост». Так что отставить разговоры – считай это тоже за урок!
Пароход «Принцесса Иоланта» плыл на север, в Европу, неся в трюме несколько тысяч тонн замороженной аргентинской говядины и всего сотню тонн высушенного чая матэ. Эрнесто знал, что моряки говорят: «Мы ходим, ну а плавает лишь известная субстанция», – но сам он себя моряком совершенно не считал, после того как обнаружил еще с первого дня, что жестоко страдает от морской болезни. А ведь там, сразу после выхода из Буэнос-Айреса, был даже не шторм, а небольшое волнение – дальше, слава богу, путь пролегал через «конские широты», при отличной погоде и ярком солнце. С удивлением Эрнесто узнал, что еще в прошлом веке эти места считались большим проклятьем моряков, чем «ревущие сороковые» южнее. Поскольку в штиль парусные суда могли застрять надолго, тратя провизию и пресную воду, – и первыми жертвами исчерпания корабельных запасов обычно становились перевозимые лошади, ну а после случалось, что и люди. То есть штиль может быть столь же смертелен, как буря.
– Ты работай! Верно Маркс говорил – новая ценность создается лишь трудом. И если какая нация решает, что работать должны лишь негры – то нации конец, через сколько-то поколений. А вот у британцев – колоний с плантациями и рудниками больше всех, но и сами англичане трудиться не разучились. И в самой Африке какая страна самая развитая – Южно-Африканский Союз, где не «негры работают – белые правят», а есть и такие белые люди, кто не брезгуют трудом.
Эрнесто успел уже трижды проклясть свое желание получить опыт практического марксизма – то есть эксплуатации труда капиталом. При том что работа палубного матроса в хорошую погоду считалась самой легкой – «а попробовал бы ты в кочегарке, при шестидесяти градусах по Цельсию, уголек в топку кидать, по десять кило на лопате. Да еще периодически ломом уголь по решетке рассыпать, шлак отбивать, наружу выгребать и за борт выгружать – а к котлам таскать из угольных ям». Но «Принцесса Иоланта» была новым пароходом американской военной постройки, с котлами на нефти – и основной работой палубного матроса было поддерживать чистоту, убирать и иногда еще и красить. Да и терпеть осталось всего пару недель. А не как герою известного романа Джека Лондона – да и капитан, синьор Гальярди, на Волка Ларсена был не похож. И он, дон Эрнесто Гевара, – не тот книжный слабак Хэмп Ван-Вейден, все же уроки дона Педро явно пошли впрок! Может, даже стоит попробовать обратно на этом же судне, а не пассажиром на трансатлантике? Чтобы был повод гордиться собой – «я сделал это».
– Еще это может тебе помочь, если застрянешь в чужом порту без гроша, а возможно, даже без документов. Попроситься палубным матросом или кочегаром – этой публики в экипажах всегда не хватает – на попутное торговое судно. Тут, правда, надо смотреть, чтобы не попался «корабль смерти», как у Бруно Травена, – с такого трудно будет сбежать. Конечно, на «Куин Мэри» тебя никто не возьмет – а на каботажный трамп запросто.
На мачте «Иоланты» развевался итальянский флаг. Но портом назначения была испанская Барселона. Поскольку получателями груза, как узнал Эрнесто, были не только испанские, но и итальянские контрагенты, – так что возможно, после еще зайдем в Неаполь. В коммунистическую Италию – интересно, как люди живут в стране, где победила идея Маркса о справедливом распределении продуктов труда?
– Жить стало намного лучше. Муссолини хоть и говорил о «всеобщем равенстве», но богатели при нем прежде всего богатые синьоры, фабриканты и банкиры. Сейчас у нас есть заводы в государственной, то есть народной собственности. Есть «колхозы», то есть все, кто трудится там, от директора до подсобника, – акционеры. И есть еще частники – но это, во-первых, самая мелочь, а во-вторых, они вынуждены платить своим работникам достойную плату, иначе кто же к ним пойдет работать? Ну и, конечно, есть бесплатные школы, лечение, пенсии. И у советских товарищей так же.
Это рассказывал Маттео – как представил его дон Педро, «бывший гарибальдиец, был знаком с русскими и хорошо знает их язык». Так что Эрнесто часто проводил свободное от вахты время с этим улыбчивым компанейским парнем, охотно отвечающим на вопросы, мешая русские и итальянские слова. Эрнесто свободно говорил по-французски, а итальянский имеет сходство с этим языком – и занятия русским с доном Педро тоже принесли свои плоды. В сундучке у Маттео нашлась и книжка на русском – но вовсе не Толстой или Достоевский, как Эрнесто ожидал.
– Федоров – это не писатель, а командир русских партизан в эту войну. Стал генералом, командуя партизанской дивизией в тылу у немцев. И там есть про Кравченко, который после, в сорок четвертом, командовал нашей Третьей Гарибальдийской. И который с самим Смоленцевым был, когда они Гитлера поймали и в Москву привезли. Я и Смоленцева видел – а его жену Лючию вся наша бригада хорошо знала, еще до того, как их сам папа римский обвенчал.
На стене кубрика висел портрет Лючии Смоленцевой – выдранный лист обложки какого-то журнала. Красивая, и одета как богатая сеньора – хотя Эрнесто слышал в университете, что «русские живут коммунами, где все общее, вплоть до нижнего белья, любая собственность запрещена, искусство запрещено, так как ведет к деградации, философия запрещена, так как приводит к сомнению в коммунистической идее, – а особенно страдают несчастные женщины, которым запрещено наряжаться, зато вменяется в обязанность удовлетворять вожделения всех членов коммуны» – так говорила некая Хелен из Нежина, называющая себя внучкой русского герцога или князя: «У папы был целый остров в собственности, но пришли большевики, и наша семья едва успела сбежать в благословенный Париж». Когда Эрнесто об этом рассказал, Маттео расхохотался – и двое оказавшихся рядом итальянцев-матросов тоже, как заметил Эрнесто, едва сдержали смех, наверное, они тоже близко общались с русскими?
– Когда нацистов разбили под Сталинградом, все газеты Еврорейха печатали якобы подлинное фото, как русские солдаты жарят на вертеле над костром пленного французского офицера, прямо в мундире, чтобы съесть на обед. А Гитлер с Геббельсом, проигрывая войну, кричали, что во всем виноваты русские морозы – иначе непобедимая германская армия взяла бы Москву и дошла до Урала. Никогда не верь тому, что говорят проигравшие – особенно те, кто еще не навоевался! В Европе тоже много было русских, бежавших от большевиков, – однако после этой войны немало этих эмигрантов побежали к Сталину за прощением. И ведь советский вождь оказался к ним добр – раз даже Деникин, один из командовавших армией роялистов, вернулся и умер в Крыму, и никакое НКВД его не арестовало. Хотя много и таких, кто остался в коммунистической зоне, например в Чехии, Словакии, Югославии, – живут как жили, и никто их не трогает. Но те, кто не остался там, а бежал еще и в вашу Аргентину, – наверное, сильно боялись за свои реальные грехи? И будут ли они говорить правду о тех, кого ненавидят?
А пока – не происходило ничего интересного. Впечатлений и приключений было намного меньше, чем три года назад, в пятьдесят втором, когда Альберто Гранада предложил Эрнесто проехать на мотоцикле через весь латиноамериканский континент, «чтобы взглянуть на весь мир своими глазами».

Ретроспектива 

Путешествие на мотоцикле – год 1952-й 
Мотоцикл у Гранады был – уже старый, но «ездит как зверь», и что удивительно, даже мама была не против, согласившись, что «мальчику нужно расширить кругозор». Но решительно вмешался дон Педро, сказав, что в пути всякое может случиться, и вы, донья Селия, хотите, чтобы ваш сын вернулся живой и здоровый? А потому путешествию быть, но лишь после хорошей подготовки!
Сначала механики из команды «майора» дель Рио тщательно обследовали мотоцикл. Вынесли вердикт – эта развалюха хорошо если пятьсот миль проедет, ну а дальше мы не ручаемся. И предоставили целых четыре новеньких БМВ – «сначала хотели итальянские “Дукати”, но вряд ли к ним можно здесь запчасти найти, если что случится, ну а к немецкой технике, в Чили и Перу, гораздо легче». Четыре мотоцикла, в том числе два с колясками – так как помимо Эрнесто и Альберто должны были ехать еще четверо самых подготовленных из «бойцовой команды»: Бенито, Рамон, Хуан и Хосе. Причем помимо денег, довольно крупной суммы не только в песо, но и в американских долларах, дон Педро выдал Эрнесто еще и несколько рекомендательных писем к самым разным людям, живущим в Чили, Перу, Колумбии, Венесуэле: «Это мои друзья, обязательно вам помогут». В обмен Эрнесто обязался вести дорожные записи, подробно и правдиво описывая свои впечатления – насчет публикации которых у дона Педро, оказывается, уже был предварительный договор «с одним уважаемым европейским издательством». Также дон Педро вручил Эрнесто два малогабаритных фотоаппарата лейки и запас пленки. Взял обещание отправлять письма с маршрута – сюда, на плантацию Матавердес, «чтобы не беспокоить донью Селию». И сразу после Рождества нового, 1952 года экспедиция отправилась в путь – до Буэнос-Айреса, затем на юг. О чем даже было сообщение в газете, да не в какой-нибудь, а в столичной «Насьон» (правда, не на первой странице) – о том, что «известный врач Альберто Гранада в сопровождении помощника и ассистента Эрнесто Гевары, а также нескольких друзей совершает мотовояж по всей Латинской Америке». Несколько лет спустя эта статья станет причиной размолвки между друзьями – Альберто (будучи на семь лет старше Эрнесто и гораздо опытнее, как врач) обидится: «Если официально старшим в этом путешествии признали меня, то отчего весь почет и гонорары получил Гевара, как автор дневников?»
Они ехали кавалькадой, как благородные доны. Наверное, это было даже излишне – уже после возвращения Эрнесто подумал, что если бы вояж был устроен как предполагалось изначально, всего двое бедных бродяг на старом мотоцикле, то они сумели бы увидеть жизнь гораздо лучше – часто останавливаясь, чтобы добыть пропитание и ночлег, занимаясь ради этого подработкой, ночуя в палатках под открытым небом или в домах простых людей, а не в отелях, обозначенных на карте. Зато когда в Байя Бланка Эрнесто вдруг свалился с болезнью, несколько уколов пенициллина из походной аптечки быстро решили проблему. А в Чили в городе Вальдивия им устроили просто торжественную встречу – как оказалось, накануне в местной газете появилась заметка: «Два отважных аргентинских рейдера, известные врачи, вместе с друзьями совершают мотопробег в память знаменитого конкистадора, чье имя носит наш город». Хотя техника работала безотказно, в Лос-Анхелесе в гараже местной пожарной части механики сочли за честь сделать мотоциклам тщательную диагностику – результатом чего была еще одна газетная статья: «При кайзере, при фюрере, при коммунистах – немецкие машины всегда на высочайшем уровне». В Сантьяго-де-Чили, в гараже Остина (к хозяину которого было одно из рекомендательных писем) уже ждали заранее присланные запчасти к мотоциклам. Затем был путь на север, до перуанской границы. Наибольшее впечатление произвел осмотр по пути медного рудника Чукикамата, одного из крупнейших в мире, не шахта, а громадный карьер, уходящий в глубь земли почти на километр – находящийся на чилийской земле, этот рудник принадлежал американской компании «Фелпс Додж Корп», ведущей здесь работу с 1915 года. С утра в указанном месте у ворот собиралась толпа желающих наняться хотя бы на день – безземельных крестьян, согнанных со своих наделов аграрными фирмами, – подъезжал фургон, и бригадир указывал пальцем: вот ты, ты и ты, в кузов, остальные на сегодня свободны. Кому-то повезло заработать несколько долларов, что означало – завтра он и его семья не будут голодать. Ну а проблемы всех прочих – это лишь их проблемы.
Эрнесто, не удержавшись, дал пятнадцать долларов одному из этих бедняг, с кем до того случилось переговорить, чтобы узнать их историю. Был арендатором, но хозяин отнял земельный участок и дом. Теперь вот с семьей (жена молча сидела рядом, и двое детишек) пришел сюда, потому что больше некуда, надо на что-то жить. Тут же их окружила толпа тех, кому ничего не досталось, они кричали и угрожали.
– Напрасно вы это сделали, сеньоры, – сказал бригадир, видевший эту сцену, – теперь у них все отнимут, а их изобьют, а может, даже и убьют. Дикари, индейцы – что с них взять? И никакой полиции до этого не будет дела. Уезжайте лучше скорей – а то как бы чего плохого с вами не случилось.
На таможенном посту у чилийских пограничников уже оказалась газета с портретами Альберто и Эрнесто – так что служители закона были сама любезность. Оказавшиеся к тому же лучшими друзьями или даже родней своих перуанских коллег с той стороны – так что никаких сложностей не возникло. Дальше путь был по высокогорью, что доставляло Эрнесто проблемы с его астмой, пришлось даже в коляску пересесть. В Пуно, это город на берегу озера Титикака, не нашлось места в гостинице, так местный жандарм предложил всем в участке заночевать, в тепле и относительном комфорте. Затем всей компанией осмотрели озеро – уникальный природный объект на границе Боливии и Перу, лежащее сегодня на высоте почти в четыре километра над уровнем моря, однако же по индейским легендам когда-то (уже на памяти человечества) бывшее его заливом.
– В прошлом году тут ученые приезжали, – сказал местный гид, – главным там был француз Кусто. Ныряли, искали индейские сокровища – а нашли руины какого-то города, древнее инков. И дамбу с волноломом – которая, как уверяли, на озере не нужна, а только на берегу моря.
Еще на озере из достопримечательностей были плавучие острова, где живет индейское племя Урос, почти не сходя на землю, живут ловлей рыбы и продажей изделий из камыша – того самого, из которого сооружены их острова-дома, на каждом из которых может жить до десятка семей. Но у путешественников было в достатке продуктов, а корзины и циновки – это очень неудобный груз для перевозки на мотоцикле. Так что пришлось ограничиться лишь осмотром.
– А что тут делают военные корабли? – удивился Альберто. – Флот в этой луже?
Гид в ответ разразился целой речью. Боливия, сейчас делившая с Перу берега озера Титикака, когда-то имела выход к океану – но после «селитренных войн» в 1883 году приморская провинция Антофагаста была от нее отторгнута и поделена между Чили и Перу. Однако же отказываться от гордого звания военно-морской державы боливийцы не захотели, сохранив флот на единственном доступном им водоеме. Долгое время этот грозный флот состоял из множества малых невооруженных судов (которые правильнее было бы именовать лодками), но после окончания этой Великой войны гринго предложили боливийцам самые настоящие боевые корабли и по совсем смешной цене. И боливийцы соблазнились, купив целый десяток – правда, доставка их посуху, да еще высоко в горы, стоила немалых трудов и денег, зато теперь у Боливии есть настоящий военный флот!
– Вы понимаете, сеньоры, что наша страна не могла этого не заметить! – важно произнес гид. – Во-первых, соображения престижа, во-вторых, а если боливийцы, пользуясь своим военно-морским превосходством, вдруг решатся напасть на нашу территорию и аннексировать этот берег озера? Но гринго были столь любезны, что предложили корабли и нашей стране – и, разумеется, мы не могли отказаться!
(Замечание на полях.  Сторожевые катера типа SC-500, водоизмещение 98 тонн, 2 дизеля по 1200 сил, 21 узел, вооружены 1–76 мм, 1–40 мм «бофорс», 2 пулемета 12.7, бомбомет «маунстрап», гидролокатор. Основное назначение – борьба с подводными лодками. Строились в США в 1941–1944, серией свыше 400 единиц. Продать противолодочные катера на озеро Титикака, где никаких подлодок нет и не предвидится, это надо уметь! Свидетельство некомпетентности или коррупции как боливийских, так и перуанских властей! Характерно что доставкой этих боевых единиц, даже в разукомплектованном состоянии весящих свыше 60 тонн, занималась американская фирма. Во сколько в итоге обошлась и Боливии и Перу эта абсолютно ненужная им гонка озерных вооружений?)
(Дополнение к замечанию.  В штатной комплектации эти катера несли сложную и дорогостоящую гидроакустическую аппаратуру. На фотографиях же видно, что в составе вооружения нет противолодочного бомбомета. Очевидно, что тогда и комплекс ГАС сняли – даже у самого тупого диктатора хватило бы ума сэкономить на цене.)
– У нас тоже воевали, как в Европе! – гордо произнес гид. – Мой отец медаль имеет, за войну с Колумбией в тридцать втором! Вот задали мы им тогда – правда, после удержать не сумели. Мы, конечно, не великая военная держава, как немцы или русские, – но тоже можем защитить свой государственный интерес!
Дальше был Мачу-Пикчу – древний город инков. Циклопические каменные сооружения, стены и террасы, впечатляли даже сейчас – и не верилось, что их построил много веков (а может, и целую тысячу лет) назад народ, не знавший ни железа, ни колеса, ни тягловых животных (лошади на этом континенте не водились до прихода конкистадоров, ну а ламы, которые были здесь одомашнены, могли переносить небольшой груз во вьюках, но были слишком слабы для езды верхом или запряжки в повозки и плуги. Тем не менее достоверно известно: инки сумели создать огромную империю с четко функционирующим хозяйством, государственными складами, отличными дорогами, четкой почтовой службой.
– Инки все были коммунистами, – сказал Альберто, – у них не было собственности, торговли и денег, все принадлежало государству, которым правили вождь и каста чиновников – которые указывали своим подданным, где им жить и чем заниматься, под страхом смерти за неподчинение. Человека, личности, не было – были винтики, обязанные выполнять возложенную на них функцию: воины сражаться, чиновники следить за исполнением воли вождя, ну а крестьяне пахать от рассвета до заката, чтобы сдать указанную норму продукта на склад, или организованно строить дороги и вот такие крепости или дворцы. Чем не большевистские трудармии? Результат подобного муравейника может быть очень убедительным – но лично я бы там жить совершенно не хотел!
Эрнесто промолчал – поскольку слышать про СССР, страну победившего коммунизма, приходилось всякое, в том числе и от лиц, якобы там бывавших когда-то (гостей маминого салона), – и трудно было рассудить, что из тех сведений правдиво, уж очень они различались и противоречили друг другу.
– Или же напротив – жить там было очень даже неплохо, если ты великий вождь, – благодушно рассуждал Альберто. – А что, Эрнесто, может, останемся здесь? Я женюсь на индианке из знатного индейского рода, провозглашу себя императором и стану правителем Перу. Ну а тебя назначу своим премьер-министром, и мы вместе совершим социальную революцию, конечно, в свою пользу.
– Ты просто сумасшедший, друг, – ответил Эрнесто, – революцию без стрельбы не делают. У Писсаро было несколько сотен, но с мушкетами и в стальных латах против тысячного войска пеших индейцев с дубинами, – ну а сегодня надо, чтобы за тобой было не меньше полка отборных солдат вроде русского spetsnaz , которые два года назад взяли в Китае базу гринго, а после их не могли оттуда выкурить даже атомной бомбой. А не эти четверо наших бравых гвардейцев – даже если сосчитать тех, кто остался дома, будет десяток.
Слышавший это Бенито лишь ухмыльнулся. Служба ему явно нравилась – охранять молодого дона от всяких там бандитов, при этом совершая увлекательное путешествие за хозяйский счет. Вот будет дома рассказать синьоритам! Ну а глупый и невыполнимый приказ Команданте не отдаст. Отчего-то Черный Дон велел звать сеньора Эрнесто этим прозвищем – на тренировках, а затем как-то и в обиход перетекло.
– Меньше верь газетам, – сказал Альберто. – Я читал, что там вообще какой-то китаец командовал, с бандой своих. Но не могут же гринго признать, что им наваляли желтомордые – от русских получить как-то менее позорно. Может, у коммунистов и ужас диктатуры, – но воевать они умеют. Впрочем, если они все фанатики… Ты представь идеальную армию, где солдаты абсолютно не боятся смерти и безупречно выполняют любой приказ. И чтобы их победить – надо уничтожить всех до одного. Если бы Советы были у нас на границе, я бы чувствовал себя очень неуютно, – но слава Господу, они где-то в другом полушарии, то есть для нас все равно что на Луне.
В Куско вся компания заглянула к доктору Эрмосе (к которому было рекомендательное письмо). Он оказался очень интересным собеседником, мог много рассказать об истории народа инков и о городе Куско, бывшем когда-то столицей их империи. Застряли тут на пару недель – просто отдыхали, ходили в библиотеку, в Археологический музей. Который оказался небогат – большую часть сокровищ и культурного достояния инков успели разобрать иностранные археологи, немало утекло всяким кладоискателям и даже туристам. Особенно американским – гости из Европы были здесь пока еще редкостью, а вот гринго (вдохновленные русскими фильмами о похождениях Индианы Джонса) считали своей обязанностью посетить места древних развалин, сфотографироваться там и что-то на память увезти. Причем перуанские власти, после нескольких неприятных инцидентов, усвоили, что пытаться мешать американским визитерам выйдет себе дороже. От полного расхищения инкского наследия спасало лишь невежество туристов в археологии и бурно расцветший промысел местных умельцев, штамповавших подделки «под век конкистадоров» или даже впаривавших доверчивым гринго простые камни и черепки «помнившие самого Великого Инку Атауальпу Второго».
– А разве такой был? – удивился Эрнесто, вспоминая курс истории. – Атауальпу единственного сверг и убил Писсаро. И вроде бы инки не присваивали своим правителям номера, подобно королям в Европе.
– Слышал легенду, что причиной был некий американец, «знаток древностей», – ответил Эрмоса. – Рассматривая на рынке только что приобретенный артефакт, спросил у продавца, отчего нет сходства с тем, что он приобрел в прошлый раз, там было что-то времен Атауальпы, «а это что, другая эпоха, другая культура»? Ну и услышал в ответ – да, сэр, это творение времен Атауальпы Второго, великого вождя и реформатора, правившего после своего отца. Не знаю, насколько соответствует правде – но на базаре Куско это расскажет вам любой торговец, с которым вы в доверительных отношениях, – конечно, если вы не гринго-турист.
(Снова замечание на полях рукой дона Педро: а это явление новое! Прежде в Латинскую Америку ездили бизнесмены, ученые – но туристы были редкостью. Теперь даже для среднего класса США становится доступным в массе съездить в отпуск, чтобы взглянуть на древнюю экзотику.)
Следующим по пути был городок Уанкарама, неподалеку от которого располагался лепрозорий Уамбо. Разумеется, «известные аргентинские доктора» не могли не посетить это заведение – впечатление от которого осталось самым гнетущим. Проказа, ужас Средневековья, в двадцатом веке была вполне излечима – при условии своевременного диагноза и начала лечения. Но самоотверженность немногочисленного персонала не могла компенсировать нехватку медикаментов, лабораторного оборудования и реактивов, не хватало даже провизии и одеял. И лепрозорий был скорее тюрьмой, чем больницей, – где люди угасали годами, зная, что уже никогда не вернутся в большой мир.
(Замечание на полях.  В Латинской Америке, в отличие от Европы, практически нет бесплатной медицины. Считается, что «если у кого-то нет денег на лечение – то ему и не нужно лечиться». Государство выделяет средства лишь на самые необходимые меры, для предотвращения распространения инфекционных болезней, чтобы не было эпидемии, – и эти меры обычно сводятся к изоляции больных от общества, а не их излечению.)
Самым страшным для Эрнесто было видеть, что больные (в большинстве индейцы с гор) смотрели на свою судьбу с полным равнодушием, смирившись и с ужасными санитарными условиями, и с однообразием протекающих дней, и с неизбежной смертью через не слишком долгое время. Он, дон Эрнесто Гевара, родился и жил в достатке, учился в колледже, играл в теннис и футбол, слушал в салоне матери высокоинтеллектуальные споры. А эти несчастные (в тридцать лет выглядевшие как глубокие старики) видели лишь тяжкий труд, жизнь на грани голода и вот теперь ждут, когда небо заберет их души. Чем согрешили они, и откуда такая разница в судьбе их и его, Эрнесто Гевары? Гринго говорят, что это оттого, что Бог с рождения отмечает угодных Ему, кому уже готово место в раю – а это значит, что эти больные индейцы даже после смерти не избавятся от страданий, а будут еще больше страдать в адских муках, до Страшного суда. Неужели Бог настолько несправедлив – или правы атеисты и коммунисты, утверждая, что Бога нет? Ведь если Бог всевидящий, то зачем Ему нужна Церковь, как посредник между Ним и мирянами? А если Он всемогущий и добрый, то как может терпеть на земле такое зло – ведь не за мифический «первородный грех» Адама и Евы до сих пор расплачиваются все живущие, уже тысячи лет?
Картину, мало отличавшуюся от Уамбо, можно было видеть после, в Лиме, столице Перу – в Главной больнице (отвечавшей за помощь прокаженным), разве что с обеспечением здесь было получше. И больные тут сохранили какую-то искру жизни, с интересом слушая радиотрансляцию футбольного матча. Также путешественники посетили здесь Антропологический музей, Университет Сан-Маркоса, Национальную библиотеку, посмотрели на бой быков. И после многих дней пути было приятно спать на чистых простынях в комфортабельном отеле, обедать в ресторане. Альберто сибаритствовал и купался в лучах славы: «Известный аргентинский врач, совершающий путешествие для собственного удовольствия», любезничал с синьоритами, даже дал интервью репортерам. А Эрнесто вспоминал лепрозорий Уамбо – и шахтеров на медном руднике, а еще крестьян, с которыми разделил ужин однажды в поле – у всех них были погасшие глаза смирившихся с судьбой. За несколько тысяч километров он видел счастливыми и радостными лишь богачей, семьи богачей и туристов-гринго. И это было ужасно несправедливо!
– Счастье? – переспросил Альберто, когда Эрнесто задал ему вопрос. – Мы молоды, здоровы, богаты. Найти работу с хорошим доходом, жениться на синьорите с большим приданым и вкушать удовольствия много-много лет. И у нас все это впереди!
Именно так рассуждал отец – которого Эрнесто видел теперь опустившимся и пьяным. Дон Педро говорил – не трать на удовольствия то, чего, возможно, не хватит тебе в битве за жизнь. Более долгая жизнь сильного и опасного хищника, как Волк Ларсен из романа Джека Лондона, – и ради чего в итоге, лишних десяти, двадцати лет такой борьбы? Неужели нет на земле иной, более высокой цели?
Дальше были Колумбия, Венесуэла. Там Альберто решил остаться, в лепрозории Каракаса, где ему обещали очень хорошее место. А Гевара отправил телеграмму домой, в Матавердес, как было условлено, – по его ожиданию, ответ мог прийти не раньше чем через двое-трое суток. К его удивлению, уже назавтра посыльный принес в отель ответ от дона Педро. Пароход «Мальорка» в порту – прибыв туда и спросив капитана, Эрнесто удивился еще больше, узнав, что судно уже завершило погрузку еще четыре дня назад и ждали лишь его команду, «поскольку мой друг Педро Бельмонте очень просил». Кто же ты, дон Педро, откуда у тебя столько друзей, обходящихся весьма недешево? Но вопросы после – а пока, погрузившись на борт вместе с мотоциклами, пятеро путешественников возвращались домой. Плавание прошло без происшествий, ну а в Буэнос-Айресе уже ждала торжественная встреча, на причале были отец, мать, брат Роберто и, конечно же, дон Педро, и кто-то из людей с плантации, и еще репортеры, и, наверное, под сотню зевак. Причем мать, выглядевшая по-особому молодо и нарядно, стояла рядом с доном Педро, ну а Гевара-старший поодаль. И было все, что положено при встрече после долгой разлуки: объятия, слезы, смех, щелчки фотокамер, и кто-то уже лезет с блокнотом, взять интервью. А после, оставшись наедине, дон Педро сказал:
– Поздравляю, Эрнесто. Ты прошел второй курс своего университета. Первый был здесь, на плантации. Ну а третий и четвертый – жди, скоро будут! Ты спрашиваешь меня про высшую цель – что ж, значит, ты стал взрослым, уже хочешь отвечать не за одного себя. Скоро ты узнаешь свой путь – и, может, даже будешь с ностальгией вспоминать беззаботную юность. Ну а пока – учись! Вояж себя оправдал: увидеть своими глазами – это гораздо больше, чем прочесть в книге. А дальше будет больше – но ты выдержишь, я знаю.

Ретроспектива 

Год 1953-й 
Летом пятьдесят третьего Эрнесто наконец закончил медицинский факультет университета в Буэнос-Айресе, получив диплом врача. Что открывало блестящие перспективы – в Аргентине, как и в других латиноамериканских странах, эта профессия весьма престижная и высокооплачиваемая, поскольку в этой части света (как уже было сказано) медицина исключительно коммерческая, «не для бедных». А богатые люди своим здоровьем дорожат и готовы платить за него хорошие деньги! Но как теперь забыть то, что ты видел – тех, у кого денег нет и кому остается лишь безропотно умирать в изоляции от общества?
– Можешь гордиться, Эрнесто: твой дневник путешественника на мотоцикле, опубликованный в Европе, привлек внимание Матери-Церкви. И сам его святейшество велел послать миссию, пока в страны Центральной Америки – в Коста-Рику, Сальвадор, Гондурас, Гватемалу, Никарагуа. Чтобы помочь страждущим и обездоленным – лечением не только их души, но и тела. И тебе предложено присоединиться, как автору тех записок и дипломированному врачу.
Снова заметки в газетах: «Наш соотечественник добровольно вызвался для богоугодной миссии». Эрнесто был равнодушен к этому шуму – но дон Педро сказал:
– Так будет лучше, мой мальчик. Если у нас возникнут там неприятности – твоя репутация позволит надеяться хотя бы на благожелательное отношение и помощь со стороны посольства Аргентины. Все же ваша страна – далеко не последняя на континенте.
Нам? Дон Педро тоже едет?
– Ну, отчего же одному дону в возрасте не побывать в тех романтических местах? Кстати, если у тебя есть друзья, желательно по медицинской части, можешь пригласить их тоже. И, конечно, твоя «гвардия» будет с тобой – чтобы донья Селия не беспокоилась.
Спутников не нашлось – хотя кое-кто из однокашников Эрнесто выражал свое восхищение, но все предпочитали искать успех дома, а не в далеких землях, где к тому же было неспокойно. В Никарагуа сидел Сомоса – своим отношением к политическим противникам весьма похожий на покойного «фюрера арийской расы». А в Гватемале, наоборот, президент Арбенс в прошлом году провел земельную реформу, посягнув на собственность не только помещиков, но и всемогущей в этих краях «Юнайдед фрут», она же «министерство колоний США». Чего великий северный сосед никогда и никому не прощал – и даже в клубах Буэнос-Айреса светское общество обсуждало, как скоро смутьян Арбенс будет свергнут, или умрет на своем посту, или вообще дело кончится вторжением американской морской пехоты и «восстановлением конституционного порядка», как бывало уже не раз. Потому ехать туда казалось для благонравного обывателя очень опрометчиво – но Эрнесто как раз хотел посмотреть на революцию вблизи.
До Перу ехали по железной дороге, через Боливию. Поезд останавливался на всех полустанках, фермеры грузили бидоны с молоком. Но Эрнесто жадно всматривался в окружающую жизнь – в Боливии в апреле прошлого года произошла революция, и президент Эстенсоро национализировал главное богатство страны, оловянные рудники (правда, выплатив компенсацию владельцам), а также провел аграрную реформу и еще создал вооруженную «народную милицию» из шахтеров и крестьян. В Ла-Пасе аргентинцы сошли с поезда, желая поближе рассмотреть происходящее, там Эрнесто повезло познакомиться с адвокатом Рикардо Рохо, левых убеждений, который согласился ввести Гевару в местные политические круги; Эрнесто успел побывать в управлении информации и культуры, в департаменте по проведению аграрной реформы, даже в деревни и в поселки шахтеров пару раз выезжал. Рохо сам собирался в Гватемалу, «чтоб поучаствовать в настоящем деле», и оттого с охотой примкнул к экспедиции, вместе с еще одним аргентинцем, студентом Карлосом Феррером, случайно оказавшимся в Боливии. Что удивительно, дон Педро не возражал против попутчиков, равно как и против потерянного времени, сказав лишь:
– Резерв был предусмотрен. Но дальше нам придется поспешить!
Поездом же все они добрались до Куско (тех мест, где Эрнесто и Альберто были в прошлом году). Здесь железная дорога кончалась, дальше пришлось ехать с пересадками на автобусе и грузовиках, уже не задерживаясь по пути – тем более что диктатор Перу генерал Одриа очень враждебно относился к «левым». Однако путешественникам удалось без особых проблем пересечь Перу и соседний Эквадор, в колумбийском Гуаякиле Эрнесто подумал об авиабилете в соседнюю Венесуэлу, чтобы встретиться с Альберто, который все еще работает в госпитале Каракаса, получает восемьсот американских долларов в месяц, а весной этого года еще и женился, так что стал респектабельным членом общества и теперь приглашает в гости старого друга Эрнесто Гевару. Но дон Педро сказал:
– А вот на это времени уже нет. Мы в Боливии слишком задержались. Теперь нам надо поднажать, чтобы не опоздать на пароход.
Из Гуаякиля они отплыли в Панаму, по иронии судьбы, на рейсовом судне «Юнайдед фрут». Столица (также носящая имя Панама), располагающаяся рядом с тихоокеанской оконечностью Панамского канала, была будто оккупирована американскими войсками – американских военных на улице можно было встретить намного чаще, чем панамских полицейских. И, как пояснил Рохо (уже бывавший тут прежде), драки и дебоши, учиненные бравыми «джи-ай», были здесь обычным явлением.
– Армейские себя еще прилично ведут, кто тут давно служит, – а морячки словно с цепи срываются, попав на берег. Если вы увидите толпу матросов гринго, то лучше скорее перейти на другую сторону улицы – или можете по физиономии получить. У них развлечение – показывать приемы бокса на прохожих, как сбить с ног одним ударом. И к женщинам пристают – я слышал, были и случаи, когда просто хватали, и в машину.
Пароход «Святая Мария», который был нужен путешественникам, должен был прийти лишь завтра. Пришлось заселиться в отель «Капитан Морган» – который, несмотря на название и вывеску с изображением свирепого одноглазого пирата с черной бородой, был весьма скромным заведением, однако же расположенным близко к порту. Осматривать город не стали – поскольку, по заверению Рохо, «хотя Панама основана испанцами еще в 1519 году, и еще раз, после сожжения ее пиратами Генри Моргана, в 1673 году, но ничего примечательного тут нет – ну разве что развалины того, старого города, в семи километрах отсюда».
– Этот город был построен как перевалочный пункт между Испанией и «вице-королевством Перу». Сюда везли груз со всего тихоокеанского побережья, прежде всего перуанское серебро, дальше посуху тащили до порта Колон, уже на берегу Атлантического океана, а там снова на корабли и в метрополию. С падением испанской колониальной империи здесь настало время сонного захолустья, эта земля принадлежала Колумбии – и так до начала нашего двадцатого века, когда Канал все же построили, со второй попытки. И тут же оказалось, что это территория «панамского народа, жаждущего освободиться от колумбийского угнетения, под мудрой опекой Соединенных Штатов», свежепровозглашенная республика была признана в Вашингтоне меньше чем через час – в истории дипломатии рекорд! А буквально на следующий день и американские войска вошли «для защиты от колумбийского вторжения и по просьбе законного правительства Панамы», и «равноправный» договор был подписан, о передаче территории вокруг Канала великому и доброму северному соседу «на вечные времена» – хотя панамцы уже требуют пересмотра и даже каких-то формальных уступок добились по мелочи. А кроме Канала в этой стране, считай, и нет ничего ценного. И десять миль вокруг него – это по факту территория США, аборигенам туда ходу нет, конечно кроме тех, кто работает на американцев, и нас туда не пустят без американской визы. Хотя вся так называемая республика Панама – это не более чем провинция при Канале, где гринго полные хозяева, и их послу дозволено ногой дверь к местному президенту открывать.
Расположились в «номерах», сложили там багаж, спустились в зал пообедать. И тут судьба послала приключение в виде компании уже подвыпивших американских матросов. Которые, еще входя, сшибли на пол кого-то из посетителей, не успевшего убраться с пути, – и выбрали лучшие места посреди, кого-то согнав, у кого-то отобрав стулья. Облапали официантку по всем местам, сопровождая непристойными выражениями. И расселись, всем своим видом показывая, что все вокруг принадлежит им – но мы сейчас добрые, так что дозволяем присутствовать на нашем празднике!
– Эй, кабальерос! Виски и обед! Да поживее, черт побери!
Официантка что-то замешкалась, и американцам это явно не нравилось. Один, самый наглый, встал, направился к стойке – но, проходя мимо стола нашей компании, остановился, взглянув на блюда и бутылки. Не спросив разрешения, схватил, хлебнул, скривился.
– Тошнотворное пойло! И как вы, кабальерос, можете пить такую гадость? Эй, ты чем-то недоволен? Так пей!
С пьяным гоготом выплеснул остаток из бутылки в лицо Эрнесто. И приготовился врезать наглому латиносу, если тот посмеет возражать. Вот сейчас встанет – и сразу получит боксом в физиономию! Чтобы впредь уважал Флот США – который защищает весь мир от прихода коммунизма!
Стерпеть такое, да еще на глазах у дона Педро и своих же «гвардейцев», было никак нельзя! Вот только встать и быть битым – не лучший выход. И не зря «майор» дель Рио (который в действительности носил другую, русскую фамилию) несколько лет обучал Гевару высокому искусству ближнего боя (не «рукопашного» – поскольку включал умение пользоваться не только руками и ногами, но и всякими острыми или тяжелыми предметами). Умение, которое на войне используется очень ограниченно (меньше верьте кино), зато отлично воспитывает навык мгновенно оценивать ситуацию и находить «двигательное решение». Если ты лежишь или сидишь, а противник стоит – то очень эффективно одной своей ногой зацепить его ногу, а другой ударить ниже колена. И лишь после – встать и добивать. Падать тоже надо уметь – можно сгруппироваться, уйти в перекат, и в секунду ты снова на ногах, как кукла-неваляшка. А так, как рухнул американец – с размаху, во весь рост, да еще и на спину, – хуже всего! Очень больно – а если «повезет» неудачно попасть затылком на что-то выступающее, то вплоть до летального исхода. И в любом случае этого гринго в дальнейшем можно было за боевую единицу уже не считать.
«Гвардейцы» – Бенито, Хуан, Рамон, Хосе, Хорхе, Пабло – рванулись в бой без команды. Вбито в них было тем же «майором» дель Рио, что первые секунды драки, когда противник еще не успел мобилизоваться, – самые успешные. Особенно когда врагов больше – а американцев было четырнадцать (вернее, уже тринадцать) против шестерых (молодого дона Эрнесто следовало от драки оберегать, новички Рохо и Феррер были величиной неизвестной, и уж точно не делом дона Педро было участие в трактирных потасовках). Матросы гринго новичками в подобных сражениях не были и боксом владели – но первоначальная расслабленность сыграла роль, и еще четверо американцев улеглись на пол (иные даже подняться из-за стола не успели), прежде чем бой закипел всерьез. Однако к шестерым «гвардейцам» присоединился Феррер, схватив стул, и Рохо, размахивая тяжелой оплетенной бутылью, Эрнесто тоже хотел участвовать, но вот незадача, всякий раз между ним и американцем оказывался кто-то, или Бенито, или Хосе. А затем в драку включились посетители заведения, числом с десяток или больше – и американцам резко поплохело. «Гринго бьют», ну как упустить такое веселье? Оказавшись в явном меньшинстве, матросы пытались прорваться на улицу, но делали это тактически безграмотно, каждый сам за себя – вместо того чтоб собраться строем, прикрывая друг друга. Потому выскочить наружу удалось лишь троим – а прочие или лежали недвижно, или скрючились на полу, осыпаемые ударами, били американцев со всем старанием, и не только кулаками, но и всякими предметами и даже ногами. Гринго бьют – когда еще представится такой случай?
Крики, треск ломаемой мебели, звон бьющейся посуды. И вдруг выстрел, перекрывший весь этот шум. В руке дона Педро был браунинг «Хай пауэр», девять миллиметров, – но по убойности кольту сорок пятого калибра мало уступит. Пуля ушла в потолок – но в зале сразу возникла тишина. И как стоп-кадр.
– Довольно! Еще убьете – и тогда разбор будет куда больше, чем за битые морды. Выкиньте этих на улицу – только деньги у них возьмите, заведению в уплату за весь этот погром!
Приказ был выполнен с энтузиазмом – особенно последние его слова. Американцев облегчили от всего ценного – правда, какую-то часть честно вручили хозяину «Капитана Моргана» дону Мигелю. И выбросили тела на улицу – где даже те, кто притворялся бесчувственными тушками, вдруг резво встали и припустили бегом. Чтобы вернуться во главе отряда своих товарищей из числа отпущенных в увольнение с эскадры ВМС США, стоящей на рейде. Горя праведной жаждой мести – ведь в этом туземном городе лишь мы имеем право бесчинствовать, а когда так поступают с нами, это непорядок, потрясение основ! Тем более что мы в этом поганом шалмане и сделать-то ничего не успели – избили нас ни за что, а это полное безобразие!
И обнаружили перед «Капитаном Морганом» патруль военной полиции. Хозяин отеля каждый месяц платил некоему американскому чину – а как иначе тут вести успешное дело, «защитники от коммунизма» в первую же неделю тут все погромят! Платил за избавление от подобных неприятностей – и телефон в отеле был, и вот удача, вышеуказанное лицо оказалось на месте. Так что желание возмездия у американских моряков сразу поубавилось, невзирая на свое подавляющее большинство – но драться уже не с местными, а с собственной военной полицией ищите дураков! Тут уже не будет после «с военной базы выдачи нет» и никаких «неустановленных лиц в форме военнослужащих США» – всех установят и накажут вовсе не дисциплинарно, ну а военная тюрьма – это место очень паршивое: говорят, что год там стоит пяти в тюрьме обычной. Матросы дураками не были («идиотов Уилсона» на флот не брали – ну как им сложную технику доверить), так что ситуацию оценили правильно – смирно стояли поодаль и ждали, что будет, ну а самые осторожные поспешили исчезнуть.
А внутри «Капитана Моргана» в отдельном кабинете лейтенант военной полиции США пил виски, беседуя с доном Мигелем. Еще присутствовали дон Педро Бельмонте, уважаемый коммерсант, имеющий множество влиятельных знакомых в Штатах, а в настоящий момент работающий на миссию Римской церкви. И дон Эрнесто Гевара, врач и журналист, автор известных заметок, изданных в прошлом году даже в Европе, и его спутники, аргентинцы также из благородных семей, изъявившие желание помочь в богоугодном деле. Прибыли в этот город по пути, дальше намерены посетить Коста-Рику, Сальвадор, Никарагуа и Гватемалу, остановились в этом отеле, мирно обедали – и тут ввалились какие-то подозрительные личности в форме Флота США, которые вели себя совершенно неподобающе, словно бандиты Панчо Вильи! И именно они затеяли ссору, без всякого повода оскорбив благородного дона Гевару… ну и получили то, что заслужили! При том что дон Бельмонте всячески старался не допустить смертоубийства – но, простите, было совершенно невозможно уследить за сохранностью собственности пострадавших. Тем более что в драке участвовали какие-то совершенно неизвестные лица, успевшие скрыться. Ну а избитые – о, конечно, они все будут утверждать, что у каждого в карманах было по тысяче американских долларов, которые заведение должно им возместить! Так насколько известно, в самих Штатах существует негласное правило при подобных инцидентах: «Проигравший платит за все разбитое», – пусть тогда казна США заплатит отелю за все, что разгромили здесь ваши пьяные матросы!
Офицер слушал, кивал, пил виски и делал пометки в блокноте. Он был южанином, виргинцем – а потому аристократов уважал. И по должности, если не прочел «Записки мотоциклиста» некоего Гевары из Аргентины, то слышал о наличии этой персоны и публикации его дневника. Также не был дураком и имел политическое чутье – если это и правда столь известные фигуры, то тронь их, шум поднимется далеко за пределами Панамы и, возможно, даже этой части света. Что вряд ли понравится в Вашингтоне – где и так уже раздражены, что на американских военнослужащих во всем мире начинают смотреть как на подонков, наркоманов и тупиц, будто «идиоты Уилсона» – это вся армия и флот! Так что простите, парни с флота, вам сегодня не повезло, не на тех напали – да еще дали себя избить, так что виноваты вдвойне. Наказывать никого не будем, они и так уже пострадали. А завтра эти гости уедут, и все вернется на круги свои. Хотя небольшая формальность не помешает…
– Однако же трое военнослужащих ВМС США попали в госпиталь. И проведут там длительное время. Что мы будем с этим делать, сеньоры?
– Мы искренне сожалеем, – дон Бельмонте положил на стол зеленую бумажку с портретом Франклина. – Я полагаю, этого достаточно для их лечения?
– Конечно! – лейтенант подумал, что тем кретинам достаточно будет и лечения за казенный счет. – Но все-таки я советовал бы вам не задерживаться в этом городе, во избежание инцидентов. Ваше судно приходит завтра – отлично. Тогда вам лучше не покидать отель до того – а затем мои люди будут проинструктированы сопроводить вас до причала, чтобы ничего не случилось по дороге.
Отель «Капитан Морган» с того дня получит у местного населения второе негласное имя «У битых гринго».
Много лет спустя бывший матрос ВМС США Дональд Нил станет достопримечательностью своего городка в штате Аризона, рассказывая репортерам и просто желающим послушать, как он когда-то в молодости подрался в баре в Панаме «с самим Че Геварой».
А фотография, сделанная кем-то из репортеров во время следования наших путешественников под охраной военной полиции США из отеля в порт, также через много лет войдет в советские книжки и учебники по истории – с подписью «американский империализм высылает Эрнесто Че Гевару из Панамы».

Из выступления Б. Голдуолтера, сенатора от штата Аризона, в Конгрессе США, июль 1954-го 

Угроза мирового коммунизма требует от всего «свободного мира» монолитного сплочения. Любой, кто разрушает это единство под влиянием собственных эгоистических интересов, – тот явный или тайный сторонник коммунистов. И я спрашиваю вас – отчего наша страна должна нести большую долю груза, большую часть затрат на этом фронте священной борьбы добра со злом, а кто-то пользуется нашей защитой, принимая это как должное? Почему американские войска должны безвозмездно защищать кого-то от коммунистического вторжения? Если у наших противников из Московского договора принято, что те, кто не может выставить воинский контингент, должны заменить его финансовым взносом. А разве Сталин платит в казну ГДР хоть пфенинг за свои военные базы на германской территории?
Соединенные Штаты Америки – это самая миролюбивая страна в мире! Нам не нужны колонии – мы защищаем лишь свободу и демократию. Если наши войска находятся сегодня на территории какой-то другой страны – то исключительно ради того, чтобы туда не пришли коммунисты. И потому будет в высшей степени справедливо, если содержание этих войск будет возложено на страну, где они пребывают. За свою безопасность везде принято платить! Ну а если кто-то настолько небогат, что не может себе это позволить, – что ж, мы готовы предоставить кредит и рассмотреть варианты его погашения.
Я предлагаю дополнить соответствующей статьей Устав Организации Атлантического Договора. Равно как и других военных союзов, в которых состоит наша великая держава. А также договоры с теми странами, где наши войска вынуждены находиться ради защиты наших национальных интересов.

Карикатура Х. Бидструпа, перепечатана многими европейскими газетами, а также «Правдой» и «Известиями» 

Обывательская квартира, в углу робко жмутся хозяева, а за столом и на диване расположились личности самого гангстерского вида, но в военных мундирах США.
– Мы у вас тут поживем, на вашем иждивении. А то вдруг вас кто-нибудь ограбит!

Снова Эрнесто Гевара. 
Ретроспектива – январь 1954-го 

«Святая Мария» была крупным грузопассажирским судном, приспособленным под плавучий госпиталь – в нескольких каютах оборудованы больничные палаты, изолятор, операционная, зубоврачебный кабинет. В трюмах был груз – медикаменты, медицинское оборудование, продукты, палатки. А в салоне на обед собрался целый интернационал – звучала речь испанская, итальянская, французская и даже что-то похожее на русский (в котором Эрнесто был пока не слишком силен). Отдельно сидели шестеро святых отцов, все остальные были мирянами, в большинстве медработниками.
– Тут и журналисты есть, – заметил дон Педро, – вот тот римлянин от «Мессанджеро», тот сеньор от «Алфавита», а та мадмуазель от парижской «Ле монд». Кстати вы, «гвардия», тоже марку держите, раз назвались аргентинцами из знатных семей, спутниками благородного дона Эрнесто. Доны имеют полное право быть там, где им хочется, – хотя бы ради любопытства и борьбы со скукой. И убедительно прошу пока воздержаться от политических диспутов!
Эрнесто полагал, что католическая миссия должна если не целиком состоять из святых подвижников, то по крайней мере они должны присутствовать в значимом числе. И был разочарован, после нескольких знакомств обнаружив в собеседниках исключительно меркантильные интересы. Как, например, француз Поль Ренье – толстячок уже в возрасте, с которым Эрнесто познакомился за ужином, говорил:
– Ты аргентинец? Счастливчик – у вас не было ни одной Великой войны. А мне вот везло поучаствовать. В два дцать шестом меня только призвали – и в Марокко, к риффам в плен попал, чудом жив остался. После хотел на гражданку уйти, а тут Депрессия, и в казарме хоть кров и обед казенные. Дослужился до адюжана, это по-вашему фельдфебель, в сороковом даже увидеть немцев не пришлось до капитуляции, наш полк в тылу стоял, под Тулузой. А после – Еврорейх, Днепр, русский плен, слава господу, не в Сибири. И занес же бог в Киев, где в сорок четвертом был мятеж, и опять к советским в плен, меня хотели на месте расстрелять как banderovsryu mordu  – наверное, это какое-то ужасное русское ругательство! – но затем пожалели, заставили трупы повстанцев хоронить. А после еще и Вьетнам, и снова к красным в плен, в пятьдесят третьем, перед самым нашим уходом. Не иначе судьба – быть мне в итоге убитым дикими варварами. А что делать, если всякий раз оказывалось, что на гражданке для меня нет места, нет работы? Теперь вот к святым отцам подрядился – хоть медбратом, санитаром могу быть. И заплатить мне за это обещали – надеюсь, не обманут. А где эта чертова Гватемала, я не знаю и знать не хочу!
Фелипе Суарес из Барселоны тоже не был врачом.
– Ну ты скажешь, амиго! Имей я диплом, ноги моей на этом корыте бы не было! Просто дома у нас сейчас, конечно, полегче, чем десять лет назад, но все равно работы хватает не для всех. И на заработки мы ездим по всей Европе, даже в Россию – знал я парня, который туда мотается третий сезон подряд и очень неплохой навар привозит. Если советские даже за самую черную работу платят так хорошо – то представляю, сколько получают их врачи или инженеры! Но мне туда вход закрыт – так вышло, амиго, что пятнадцать лет назад я воевал не на той стороне. И русским властям, в общем, все равно – но не дай бог попасться в России на кого-то из бывших наших, кто тогда дрался за бешеную Долорес. Вспомнят про «военные преступления» – и меня в Сибирь, к белым медведям. Так что заработаю я здесь хоть что-то. А если тебе врачи нужны – то вон они, вместе кучкуются, белая кость, на таких, как я, свысока.
Еще был итальянский журналист, даже фамилию которого Эрнесто не запомнил, он все расспрашивал про давнее путешествие на мотоциклах. Югослав Душан (это его речь Эрнесто принял за русскую). И еще кто-то, в памяти не оставшийся – боже, как голова болит, не надо было пить столько текилы и чего-то еще, гораздо более крепкого! Помню лишь, что Рохо, счастливчик, сидел уже в обнимку с дамой – той самой репортершей из «Монд», которая изображала из себя отважную искательницу приключений, подобие Индианы Джонса в юбке. А дальше все расплывалось – как он оказался на койке в отведенной ему каюте, Эрнесто решительно не помнил.
– Бенито и Рамон тебя принесли, – сказал дон Педро, сидевший возле койки. – Меру надо знать, Команданте. Знал я когда-то одного умного человека, который подчиненным делал разнос – господа офицеры, ну сколько можно пить? Литр, два литра – ладно, но зачем надираться как свинья? Если не знаешь предел, за которым лично твои проблемы, – не пей. За каким хреном ты своему дружку Рохо дал в морду и на его мадмуазель полез при всех?
Эрнесто удивился – он решительно этого не помнил. И ужасно раскалывалась голова!
– Рот открой! – приказал дон Педро. – Эту пилюлю проглоти, запей. Чаем, а не текилой! Вот так – теперь через полчаса будешь свежий. До того лежи – после выйди на палубу, проветрись. И не выпади за борт – впрочем, я твоим гвардейцам скажу, чтоб присмотрели. Да, и извинись перед Рохо – или готовься к тому, что он тебя вызовет на дуэль.
И, уже выходя из каюты, обернулся и добавил:
– И на будущее, если снова придется пить – очень рекомендую перед этим съесть что-то жирное: бутерброд с толстым слоем масла или кремовый торт. Снижает воздействие алкоголя.
Солнце всходило за кормой – наступило утро. «Святая Мария» шла курсом на запад. Лекарство дона Педро оказалось чудодейственным – головная боль прекратилась. Хотя настроение было самым депрессивным – как у джеклондоновского героя, который шагнул за борт. Потому что был слишком слаб? Нет – он был одиночкой, а никакой супергерой не может быть сильнее всего окружающего мира! И у него не было Цели – зачем тогда жить? А есть ли эта великая цель у него, Эрнесто Гевары? Бенито и Хосе держатся позади, а вон и Рамона с Хорхе вижу – да успокойтесь вы, не выпаду я за борт и тем более не прыгну! Какая-то мысль в голове сверлит, покоя не дает… Да, кто знает, в каком порту мы будем и когда? Хочется поскорее на твердую землю – хоть и не качает сейчас, а все равно…
– Капитан говорил, будем в Пунта-Аренасе послезавтра, – поспешил ответить Бенито.
Что? Какой Пунта-Аренас – мы что, к мысу Горн плывем? Это что, я неделю валялся? Погодите, а отчего тогда солнце сзади – или мы уже в Атлантике?
– Команданте, так это не тот Пунта-Аренас, что на Огненной Земле! А тот, который порт в Коста-Рике.
Тьфу ты! Географию забыл. Ладно, ребята, вы отойдите, не маячьте рядом. Ничего со мной не случится. Ну хоть на десяток шагов, вон туда. А я вот тут присяду.
Интересно, а что бы было, если бы Мартин Иден тогда принял предложение Руфь? Женился бы на ней – уже ставший богатым, преуспевшим, принятым обществом, – и прожили бы они долго, счастливо… и скучно. Как отец, Эрнесто Гевара-старший – ставший бледной тенью прежнего красавца, прожигателя жизни. Когда почти всю ее прожег и потратил, искренне считая, что раз смысл жизни – это получать от нее удовольствие, то чем еще заниматься? А вот дон Педро не таков – он подобен другому герою Джека Лондона. Нет, не Волку Ларсену, а тому, который носил прозвище Время-Не-Ждет. Все в нем подчинено стремлению к цели – и эта цель явно не выращивание чая матэ, хотя плантацию Матавердес сегодня не узнать, так все изменилось в сравнении с временами хозяйствования Гевары-старшего: новые машины и просто немецкий порядок.
– Вы пребываете в душевном смятении, сын мой?
Отец Франсиско – глава католической миссии. Выглядит как образцовый пастырь Божий. По-французски говорит правильно, но с едва заметным акцентом – очевидно, что этот язык ему не родной. Эрнесто Гевара и прежде был не слишком религиозен, как подобает образованному человеку, – а то, что видел он во время вояжа на мотоцикле, нанесло по остаткам его веры сильнейший удар. И что сейчас мог сказать ему этот старый священник?
– Знаешь ли ты, сын мой, сколько людей за минувшие века задавали эти вопросы? – сказал отец Франсиско, выслушав сбивчивую речь Эрнесто, рассказавшего об увиденном два года назад и мысли по этому поводу. – И позволь, я попытаюсь ответить тебе, в меру моих сил. Касаемо Церкви – она нужна не Богу, а людям. Подобно тому, как ты можешь обедать в чистом поле, расстелив на земле платок, можешь в бедном доме на грубо сколоченном столе, а можешь в обеденном зале дворца, с фарфоровых блюд – так и совершать таинства и молитвы подобает в храме, роскошное убранство которого нужно не Богу, а тебе. Что до страданий тех несчастных, то наш христианский Бог, в отличие от языческих божков, не карает живущих на этой земле за грехи и не награждает за благие дела – все это ждет нас, лишь когда мы завершим здесь свой земной путь и предстанем перед судом высшим. И протестанты, придумавшие, что успех или бедствия в этой жизни есть знак милости или немилости Божьей – впервые эту идею высказал Кальвин четыреста лет назад, но и у североамериканцев она очень популярна, – суть еретики, ибо они отрицают главное: свободу воли человека. Разве Бог велел, чтобы те страждущие, кого ты видел, не получили помощи – и разве Он запретил имеющим излишки эту помощь оказать? Ты спрашиваешь, если Бог всемогущ, то как Он терпит на земле зло и бедствия? Но если бы Он Сам взял бы на Себя работу установить и поддерживать в этом мире рай – то люди бы стали не более чем его марионетками. Бог дал нам свободу творить как добро, так и зло, – и каждого в конце ждет суд за все, им сотворенное.
То есть функция Церкви – лишь совершать обряды? Зачем мы тогда плывем сейчас в Гватемалу – там разве не хватает храмов? Знаю, что в трюмах этого судна – но разве недостаточно светской медицины, лечить больных?
– Видишь, сын мой, какие толстые стекла, – отец Франсиско снял очки, – без них я вижу мир нечетко, расплывчато, не могу различить даже близких предметов. Но вот я надел их – и многое становится ясным, обретает очертания. Так и слово, сказанное вовремя и к месту, может так же помочь чьей-то мятущейся душе. Что касается практической деятельности Церкви – то мы видим в мире много политических сил, уверенных, что только они знают истинный путь для всего человечества. Или как минимум для тех, до кого могут дотянуться. И все партии, все вожди, все политики уверены, что ведут людей к счастью. Но скажи, много ли счастья прибавилось в этом мире от двух Великих войн, других войн поменьше, революций, переворотов? Не буду отрицать, что и Церковь прежде внесла свою лепту в это кипение вражды – но это уже в прошлом. Сегодня Святой престол предлагает иной путь, помощи страждущим и бедствующим. Так от какой деятельности в земном мире будет больше счастья и он станет больше похож на рай и меньше на ад?
Отче, может, затем я и выбрал профессию врача? Но уж точно я никогда не стану священнослужителем, уход от мира в монастырь – это не по мне.
– Ты еще слишком молод, сын мой, – и одному лишь Господу дано видеть твой дальнейший путь. Знаешь ли ты, что и я не так давно не был служителем Церкви и носил совсем другое, мирское имя – в стране, которой сейчас нет. Ее не стерли с карты мира – но сейчас там хозяйничают иноземцы, сменившие других захватчиков. А ведь мы были одной из европейских держав со славной древней историей! Которую я преподавал своим ученикам – да, я был тогда учителем в школе. Мальчики мои, я вижу их как живых – Янек, Сташек, Марек, Томек, Вацек, Зденек, Стефан, Владек, Юзек. Их всех сожрал молох последней войны – каждого в уплату за какую-то ничтожную цель: за пару убитых врагов или сожженный танк. Тогда я и дал обет, что, если Господь позволит мне пережить то страшное время, я стану служителем Божьим. И Бог услышал мои молитвы – вот только то, что настало после, было еще страшней. Из нашей страны вынули душу – те, кто мог вступиться, все погибли, а слабые поддались на подачки победителей, согласившись забыть свои корни, свою веру, свой язык. И я тоже не смог – бесполезно увещевать тех, кто не слушает! Теперь мое Отечество – это весь мир. А всего пятнадцать лет назад – думал ли я, что так будет? Так же и ты, сын мой, – можешь ли знать сейчас, кем станешь через десять, пятнадцать, двадцать лет?
– Отче, есть хорошее правило: когда не знаешь, что делать и куда идти, слушай свою совесть! – дон Педро подошел неслышно, как следопыт в лесу. – Поступай по совести и чести, не предавая никого, в том числе и себя. А дальше Бог рассудит – если Он есть.
– Не богохульствуйте, сын мой! – вскинулся отец Франсиско. – Уж не являетесь ли вы коммунистом? Не верящему в существование Господа нашего – нечего делать на этом корабле!
– Отче, я всего лишь деловой человек, – смиренно ответил дон Педро, – и верю лишь тому, доказательства чего видел собственными глазами. Я не сказал, что Бога нет. Я лишь хотел бы увидеть факт Его наличия – но боюсь, что сейчас мы углубимся в дебри, где армии богословов сломали тысячи перьев. Потому позволю лишь чуть дополнить вашу беседу с моим молодым другом. Ваш путь помощи страждущим, который обеспечивает счастье, – вы филантропию имеете в виду? Так по моему убеждению, это тропинка для очень малого числа, но никак не для всех. Как вы представляете себе, чтоб по вашему пути на земле не осталось голодных – манну небесную станете всем раздавать? Даже если вы ее найдете – кончится тем, что сильные и богатые отберут ее у слабых и бедных, чтобы им же продать, за их труд. Вы скажете, что эти недобрые люди после смерти попадут в ад – так я отвечу, что подобные увещевания отчего-то за все прошедшие века так и не сумели убедить богатых поступать милосердно.
– А я вам отвечу: а много ли среди образованных людей, к которым, как правило, принадлежат и сильные мира сего, – искренне верящих в Бога? Образование и наука дали людям огромную мощь – но также, несомненно, нанесли огромный вред в морально-нравственном плане. Ведь если нет рая и ада, то значит, дозволено все! Потому долг Церкви сегодня – заботиться не только о телах, но и о душах человеческих. Политики считают, что мир можно изменить к лучшему, вводя новые законы. А мы – что того же самого можно достичь без крови и слез, а лишь достижением морального совершенства. И какой из путей в рай – более милосерден?
– В ваших рассуждениях есть один изъян, отче, – сказал дон Педро, – что делать, если результат нужен немедленно, здесь и сейчас, иначе смерть? Представьте, что этот корабль, на котором мы находимся, получил пробоину. Тогда, чтобы не утонуть – у нас нет времени на долгие исследования природы вливающейся воды, а если мы все не хотим безвинно прекратить земное существование, надо и эту воду откачивать за борт, не думая о судьбе каждой неповторимой капли, и еще пробоину заделать, чтобы вода снова не вливалась. Можно и нужно бороться с бедностью и болезнями – но также весьма полезно было бы найти причины, из-за которых эти бедствия множатся, и устранить их. Медицинским языком говоря, не всегда одной терапии достаточно – иногда и хирургия требуется, разрезать, даже по живому, и снова сшить.
– Вы оправдываете революции? Войны, насилие, смерть?
– А где я сказал про революции? Я говорю – политические изменения. В любую сторону – как влево, так и вправо. А уж что за этим следует, это частности. И при лечении в процессе могут возникать и кризис, и абсцесс, требующий вскрытия.
– Вы говорите как политик, а не как делец. Я полагал, что бизнес требует покоя и порядка.
– К вашему сведению, отче, – в Китае один и тот же иероглиф обозначает и «кризис» и «большую возможность». Но вы напрасно беспокоитесь – сейчас я на одном корабле с вами, и плыву в том же направлении. А какой мой интерес в Гватемале, о том позвольте не отвечать – коммерческая тайна!
Святой отец взглянул на дона Педро с нескрываемой враждебностью. И презрением, как показалось Эрнесто.
– Уж не те ли ящики, что грузили в Неаполе в дальний конец трюма? Будто бы сельскохозяйственные машины и части к ним.
– Понятия не имею, о чем вы, святой отец, – безмятежно ответил дон Педро, – но позвольте дать вам совет. Если вы считаете, что ваш сан может всегда защитить вас от вашего языка, то вы сильно ошибаетесь. Я-то, как послушный сын Церкви, на стороне сил добра – а вот за других не ручаюсь. Так что лучше бы вам не болтать – если верна моя догадка об упомянутых вами ящиках и их истинном владельце.
– Стервятники! – бросил отец Франциско. – Вместо милосердия и смирения, в котором так нуждается бедная страна, терзаемая революцией, вы несете туда это! Даже если вы, сын мой, не причастны к этой грязи, то все равно виновны – если догадываетесь и молчите! И я промолчу, коль мне велено, – слаб человек! Но Господь наш все видит, и рассудит, и воздаст!
И он с достоинством удалился.
– Вот дерьмо! – тихо выругался дон Педро. – Чертовы святоши, это у кого там слишком длинный язык?
– Вы солгали святому отцу? – спросил Эрнесто.
– Мой мальчик, я учил тебя логике? – усмехнулся дон Педро. – В ответ на вопрос о каких-то  ящиках я ответил, что понятия не имею, о чем речь. И это абсолютная правда – я ведь не являюсь суперкарго этого судна. И не умею читать чужие мысли, а потому не знаю, что имел в виду отец Франсиско – те ящики, в которых и правда сельскохозяйственные машины? Или те, что спрятаны под ними. Манера служителей Церкви выражаться витиевато и намеками иногда работает против них. Вот если бы он прямо спросил, имею ли я отношение к тому, что не указано в нашей грузовой декларации, и перечислил бы – пятьдесят пулеметов МГ-42, четыре сотни маузеровских винтовок и еще кое-что, – а я бы ответил, что не знаю, это был бы грех перед Богом.
– А кому мы везем это оружие?
– А вот об этом, Команданте, тебе пока лучше не знать. Одно тебе обещаю – что уж точно не силам тьмы. Знать бы только, кто в том месте является силами света!
Коста-Рика – по-испански, «богатый берег». Рай на земле – лето круглый год, где лишь сухой сезон (с декабря по май) сменяется сезоном дождей (другие полгода). Вечнозеленые леса, напоминающие Эдем – где не было опасных зверей. Плодородная земля, дающая два-три урожая в год, – но хорошие участки лежат вразброс, на вулканических плато вдали от берега, а не одним большим куском. Потому здесь никогда не было латифундий, как не было и нищеты – коренное население до прихода испанцев было очень малочисленным, а ехали сюда из метрополии не столько благородные доны, искатели приключений, как простые крестьяне за лучшей долей. Также и негров сюда особенно не завозили. Вот и сложилось, что народ здесь как «малая Испания», даже метисов мало, а индейцев почти нет. Зато сильны традиции демократии: много мелких самостоятельных хозяев (причем европейцев по культуре), но нет сверхбогачей.
– Земля свободы, – сказал Рохо, – с тех пор, как шесть лет назад Хосе Фигерес сверг диктатора и милитариста Теодоро Пикаро. И распустил армию, оставил лишь полицию для охраны порядка, поскольку «мы никому не угрожаем и не собираемся ни с кем воевать».
– Пикаро был ставленником Кальдерона, вождя Национальной республиканской партии, – заметил дон Педро, – которая представляла собой странный союз католиков и коммунистов, была правящей с 1940-го по 1948-й. А сверг ее Фигерес, глава Социал-демократической партии, кофейный плантатор, но также истовый приверженец демократии и либеральных свобод, «собственность, семья, церковь, порядок». Смешно, но Кальдерон и Пикаро, считая себя «левыми» и антифашистами, – опирались на помощь Сомосы, которого Фигерес во всеуслышание сравнивал с Гитлером. Дон Анастасио в ответ обижался, бряцал оружием – а когда Фигерес победил, то едва не дошло до никарагуанского вторжения, да и сейчас отношения с этим соседом весьма прохладные, включая периодические закрытия границы и таможенные войны. Впрочем, Фигерес к прочим соседям-диктаторам относится нисколько не лучше, с охотой привечая у себя всех борцов за свободу и несостоявшихся «кандидатов на престол». Уже собрал их столько, что верно замечено, ему и армия не нужна – когда есть Карибский легион, в котором кого только нет: профессиональные революционеры, искатели приключений, политические изгнанники, авантюристы и просто наемники – никарагуанцы, доминиканцы, кубинцы, гватемальцы и даже испанские республиканцы, бежавшие из страны после победы Франко, равно как и бывшие граждане стран Еврорейха, «не принявшие коммунистический режим и опасавшиеся репрессий».
– Бумажные солдатики, – презрительно бросил Феррер, – сражаются за свободу, большей частью в столичных кабаках.
– В сорок седьмом они пытались свергнуть Трухильо, – возразил Рохо, – в сорок восьмом здесь сыграли решающую роль в победе Фигереса. В сорок девятом были готовы защищать эту страну от никарагуанцев. В том же году снова выступили против Трухильо.
– И с каким результатом? – насмешливо спросил Феррер. – В сорок седьмом на Кубе Батиста по просьбе Трухильо арестовал их транспорта, тем дело и кончилось. В сорок девятом лишь окрик из Вашингтона спас Коста-Рику от вторжения армии Сомосы. Вторая попытка против Трухильо также закончилась не начавшись – когда мексиканские власти арестовали зафрахтованные самолеты. К великой удаче для этих картонных вояк, поскольку воздушный десант на чужую территорию – это вещь очень трудная и опасная. Итого, единственно в их активе – это поддержка своего местного покровителя, который считает это воинство своей  партийной армией, наподобие того, как, уж простите за сравнение, у Гитлера были Ваффен СС, а у дуче – «чернорубашечники». Вот только по реальной боеспособности этим героям в сравнении с теми – как отсюда до Луны. Впрочем, в этой части света даже нормальные армии гораздо чаще были средством не внешнего, а внутреннего употребления – так что для поддержания порядка сойдет. Ну а реальная причина, отчего нашего отважного борца за свободу никто не смеет тронуть, – это тот факт, что США нуждаются в «скамейке запасных», на случай если какая-то из их горилл-диктаторов зарвется. И судя по тому, что тогда в сорок девятом гринго выразили неудовольствие не только Сомосе, но и Фигересу и даже попросили, правда не слишком настойчиво, распустить Легион… То я бы на месте сеньора президенте не надеялся бы на слишком долгое благословение хозяина и готовил бы «запасной аэродром» где-нибудь в Европе.
От Пунтаренаса до Сан-Хосе было меньше ста километров – дорога наверх, а затем поворачивала на восток, оставляя слева гряду Центральноамериканских Кордильер. Места были очень красивые: изумрудная зелень лесов, лазурные озера и реки, хрусталь водопадов, белый песок пляжей – и эта дорога, проложенная еще испанцами. Главным богатством страны были эти леса, с древесиной редких и ценных пород, – а полезных руд и минералов тут не было вовсе.
– К счастью для Коста-Рики, – сказал дон Педро, – если бы здесь завтра нашли, например, нефть, то уже на следующий день американский посол сделал бы «предложение, от которого нельзя отказаться»: отдать все в концессию. А если бы президент оказался несговорчивым – то его преемник имел бы совсем другое мнение. Но пока что эта страна даже для «Юнайдет фрут» не слишком лакомый кусок – а по мелочи, немного плантаций бананов и кофе. Которые, однако, наш герой Фигирес, при всей своей риторике, даже и не пытается отобрать! В отличие от Арбенса…
– Если у Арбенса удастся, – заявил Рохо, – тогда и остальные станут решительнее.
– Лев стал стар, и шакалы осмелели, – произнес дон Педро, – вот только гринго куда моложе британского льва. И сильнее, и видят английский пример. Боюсь, что Арбенс очень плохо кончит – но не будем торопиться. Здесь мы задержимся на неделю или две, ну а после «будем посмотреть».
Столица, Сан-Хосе, выглядела не слишком внушительно – поскольку до 1824 года была всего лишь небольшим поселком и лишь после Великой Латиноамериканской революции (когда бывшие испанские колонии массово обрели независимость) стала столицей суверенного государства. Так что в этом городе было очень мало памятников архитектуры – хотя здесь впервые в Латинской Америке было введено электрическое освещение (в 1884 году – раньше, чем в иных европейских столицах), а в 1940-м учрежден университет. На первый взгляд, патриархальность тихой провинции – если не знать, какие политические страсти кипели здесь в клубах, барах, а иногда даже просто на улицах и площадях, благо климат позволял. Можно было, проходя мимо, увидеть спорящую толпу – и подойти, и послушать, и участие принять. К чести костариканцев, дело очень редко заканчивалось потасовкой, страсти кипели исключительно словесные. Однако же для Эрнесто было все внове – ну нельзя было даже представить в Аргентине Перона такие свободы! – и он не упускал случая присоединиться к каждому такому собранию, и слушать, и спорить, и знакомиться – назавтра встречая тех же людей на светских раутах, обедах и приемах (миссия Церкви здесь по авторитету не уступала посольству далеко не последней державы).
– Соединенные Штаты заинтересованы в демократическом развитии своих соседей! Конечно, иногда их политика кажется нам эгоистической – но взглянем правде в глаза: без американского капитала мы никак не можем решить свои экономические проблемы и обеспечить прогресс своей промышленности и торговли!
Это говорил венесуэлец Ромуло Бетакур, бывший коммунист, затем вождь своей партии «Демократическое действие». Был президентом Венесуэлы с 1941-го по 1948-й, эмигрировал после военного переворота, когда генерал Хименес, опираясь на армию, провозгласил президентом себя. Сейчас пребывал в положении изгнанника, пышущего благородной местью и строящего наполеоновские планы. Сводящиеся в основном к визитам в США и обиванию там порогов влиятельных людей – чтобы убедить их в своей полезности. А когда ему отказывали, он видел в том единственную причину:
– Коммунизм как клеймо. За грехи молодости – всю жизнь видят возмутителя спокойствия. Ну как убедить, что я вовсе не считаю большевизм – подходящим для стран Латинской Америки? Иные большие люди меня даже на порог не пускали, наверное, считая агентом Москвы. А я ни одного русского коммуниста – со зверской рожей, в кожанке, с маузером – в глаза никогда не видел!
– Меньше верьте фантазиям месье Фаньера, – насмешливо сказал дон Педро, – и, кстати, одного русского коммуниста вы могли видеть, хотя и не лично. Портрет русского вождя Сталина в газетах – неужели ни разу вам не знаком? При том что он совсем не похож на фаньеровскую карикатуру и выглядит вполне респектабельно – если бы вы его встретили на Уолл-стрит и на нем не было бы маршальского мундира, а вы бы не знали, кто это, то приняли бы за одного из воротил. А ведь Фаньер пишет, что коммунизм заразен, как испанский грипп, и, возможно, неким вирусом передается. О боже, если вы были когда-то заражены – то я лучше от вас отойду. А то вдруг вы на меня чихнете и передадите инфекцию – и после меня, уважаемого бизнесмена, перестанут в иных нужных для меня домах принимать?
– Грех смеяться над бедным изгнанником! – возмутился Бетакур. – Что до пропаганды, то она для плебеев, но мы-то образованные люди! Или вы не знаете, для кого пишет Фаньер?
– Для гринго намного страшнее клеймо неудачника, – ответил дон Педро, – даже те из них, кто вовсе не религиозен, желают вам «удачи», которая для них как благословение Бога. А еще они очень любят считать деньги – и с охотой помогут вору и бандиту, если он «отмечен удачей» и это сотрудничество выгодно, но не дадут ни цента неудачнику, поскольку это будет капитал на ветер. Вы же, простите за правду, в их глазах неудачник – которому помогать нет никакого интереса. Вот если сумеете подняться – тогда «тот, кто сделал себя сам» у гринго весьма культовая фигура. Если сумеете – будете на коне. А нет – мои вам соболезнования!
Совершенно иной личностью был доминиканец Хуан Бош – который никогда не был коммунистом и даже относился к коммунистической идее весьма настороженно. Однако он был убежденным патриотом своей страны и так же твердо видел в США врага и душителя латиноамериканской свободы. А еще он был талантливым писателем, побывавшим во многих странах Латинской Америки и видевшим жизнь простых людей. И успевшим прочесть «Дневники мотоциклиста» – Эрнесто был польщен, что старший, гораздо более опытный литератор, составил не самое худшее мнение о его книге.
– Форма путевых заметок широка, но слишком поверхностна. И отсутствуют выводы о причинах виденных бед. Свобода, демократия – для гринго не больше чем красивые слова, прячущие их алчность. Бандита с Дикого Запада можно нарядить во фрак – но он все равно останется бандитом, привыкшим решать свои проблемы с помощью кольта и кулака. Именно Соединенные Штаты уже столетие диктуют нам свои правила, присвоив себе роль высшего судьи во всех наших спорах, именно Вашингтон сажает к югу от Рио-Гранде продажных марионеток вместо достойных людей, именно американские фирмы вроде «Юнайдед фрут» выжимают все из наших народов, относясь к рабочим на плантациях и рудниках даже хуже, чем к неграм во времена рабства: ведь раб все же был собственностью хозяина, с некоторой ценностью, – а искалеченного или престарелого работника легко можно вышвырнуть вон без всяких обязательств. А если где-то не желают подчиняться их законам – то приходит американская морская пехота. «Лучший способ наведения порядка: к каждой стенке поставить по бунтовщику» – это сказал генерал Першинг, усмиряя восставшую Мексику. Сегодня говорят и пишут о зверствах нацистов и японцев в минувшую Великую войну – но мир молчит, будто не зная, о том, что творили американцы на своем «заднем дворе». Как они залили кровью Никарагуа, подавляя восстание Сандино, как они вторгались на Кубу, в Гондурас – и в мою родную страну, трижды в начале этого века, и в последний раз их оккупация продолжалась восемь лет, с шестнадцатого года по двадцать четвертый, и вели себя совершенно как нацисты, жестоко подавляя любое недовольство, хватая и расстреливая доминиканских патриотов сотнями и тысячами. И это они посадили нам свою ручную гориллу Трухильо – бывшего вора и конокрада, который провозгласил себя «Шефом нации» и живым Богом на земле. Однако сегодня США имеют большие проблемы во Вьетнаме и Китае – и потому есть некоторая надежда, что среди доминиканского народа найдутся здоровые силы, которые свергнут диктатора!
Еще Эрнесто запомнил поездку по стране – когда христианско-медицинская миссия, погрузившись в автобус, отправилась на полуостров Никоя, чтобы оказать помощь страждущим. На выборе этой провинции настоял дон Педро. Идиллические пейзажи, деревни среди райской зелени и счастливые люди: больных было на удивление мало – жизнь здесь была хоть и не богата, но без нищеты, потому что тут не было произвола корпораций и плантаторов, сгонявших крестьян с земли, не редкостью тут было встретить наделы, обрабатываемые одной семьей на протяжении нескольких поколений. Эрнесто запомнился старик, приехавший на велосипеде из соседней деревни на встречу с матерью – и этому любящему сыну было восемьдесят восемь лет, а дорога занимала десять километров в одну сторону.
– Я тут с малолетства работаю. Школу не кончал, читать меня святой отец научил, а больше ничего и не надо. До полудня тружусь, а как жарко станет, в гамаке лежу в тени. Так и жил все годы. Восемь детей, внуков уже за три десятка, и правнуки есть. Война была – да, слышал что-то такое. А я радуюсь – солнышко утром встало, вот еще один день наступил.
Его матери было сто десять лет. Эрнесто был удивлен – за одну эту поездку, в одной провинции обнаружив около десятка столетних долгожителей. Причем все они вовсе не были немощными – работали в своем огороде и сохраняли вполне здравый рассудок. Такой случай заслуживал быть занесенным в анналы медицины! Может, тут какой-то секрет есть, который может быть полезен всему человечеству?
– Секрет простой: отсутствие стресса, – ответил дон Педро, – известно, что на «повышенных оборотах» любой механизм быстрее изнашивается. И человеческий организм тоже – так природа устроила, что видим опасность, и сразу адреналин в кровь, и еще многое, ну ты же врач, знаешь. Увидел саблезубого тигра – готов к бою, это наших пещерных предков спасало. Да и в наши времена, в бою и походе, при опасности включить форсаж – это огромная польза, а то и спасение. Вот только цивилизованный человек часто стрессует просто так – испугавшись, например, потерять работу, или совсем по мелочи, как на автобус опоздать. И если нет разрядки в виде действия – с врагом дрался, завалил, победа! – то это еще хуже: непотраченная биохимия разрушает организм, как если в моторе жать одновременно на газ и тормоз. Знаешь ведь, что в Европе творилось – две Великие войны, революции, Депрессия и испанский грипп. А тут все стороной прошло, ну просто «мужицкий рай», о котором мечтали когда-то в… одной далекой стране. Счастье, радость, покой, дом хоть не дворец, но крепкий, семья большая и любящая – что еще человеку надо? Прожить так до ста лет – вот только скажи, Команданте, ты бы этого хотел?
Эрнесто отрицательно помотал головой. Да, жизнь как в раю – лежать под деревом Эдема и пить амброзию. Но ужасно скучно. Да, любопытно, а в других провинциях этой страны то же самое?
– Там хуже, – сказал дон Педро, – на вулканах в буквальном смысле. Раз в пятьдесят-сто лет случается – правда, народ уже привычный, и когда начинает трясти и дымиться, кто поумнее, успевает убежать. А кто не успел – тот не успел. Зато после земля плодородит по-свежему, так что на пепелище будут сытые годы для тех, кто вернется. И снова жизнь размеренно течет.
– Вот и тут так, – ответил Эрнесто, – уехать куда-то и жить такой общиной в счастье. До тех пор, пока не начнется новая война и сюда не упадет атомная бомба. А ты ведь учил – с опасностью надо драться, так всегда легче! Баран в загоне, до того как его зарежут и на вертел, – он ведь тоже счастлив!
– Растешь, Команданте. Что ж – наши дела здесь завершены, Гватемала ждет!

Фидель Кастро Рус. Ретроспектива – июль 1953-го 

Мятеж не может кончиться удачей – в противном случае зовется он иначе.
Чей это афоризм? Фидель Кастро услышал его от сеньора Теодоро Б. Кастро (не родственника – просто фамилия распространенная), тогда в пятьдесят втором имеющего должность посла Коста-Рики в Риме и Ватикане. Но встретились они в Гаване, на каком-то рауте – причем костариканец явно искал встречи с ним, простым адвокатом и членом Партии кубинского народа, даже предлагавшим свою кандидатуру в депутаты парламента на выборах того же года – однако партийная верхушка его не утвердила, «слишком молод и радикал». Ничего, молодость – это недостаток, быстро проходящий, и есть надежда попытаться на следующих выборах. Однако сеньора Теодоро Кастро интересовало не это.
Карибский легион. Да, Фидель Кастро не только знал про эту организацию, но и сам какое-то время был ее членом. До того, как в пятидесятом, после никарагуанского конфликта, Вашингтон категорически потребовал от президента Фигереса распустить Легион как «организацию, склонную к международному терроризму». К чести Фигереса, он не выполнил это требование в полной мере – но приложил все усилия, чтобы Легион превратился в парадное войско, по праздничным дням совершающее манипуляции на площади перед дворцом, а во все остальные дни бывшее не более чем сборищем горлопанов по клубам и кабакам. Оказалось же, что не все члены Легиона смирились – и кто-то нашел себе новых союзников. Сеньор Теодоро дал намек на Церковь – что ж, участие Ватикана в играх на латиноамериканской площадке казалось очень правдоподобным. Тем более что он не просил и не требовал ничего – а лишь сказал:
– Если к вам придет тот, кто скажет «от святой Лючии» – то имейте в виду, что он может оказать вам помощь или дать хороший совет. От тех, кого вы не видите – но заинтересованных в успехе вашего дела.
«Нумерарий» (то есть эмиссар) «Опус деи», тайной службы Ватикана? Который и правда был прежде членом Легиона. Полезные друзья и опасные враги – в зависимости, на чьей они стороне. Но если в данном случае их интерес против США – то явно первое. Ну что ж – посмотрим, что будет дальше.
А пока – раз нет надежды на помощь из Сан-Хосе, справимся своими силами! Батиста, второй раз ставший президентом в пятьдесят втором – причем не победителем на законных выборах, а в результате военного путча, – был крайне непопулярен даже среди образованного общества, не говоря уже о простом народе. Вор, коррупционер, лучший друг американских мафиози, купавшийся в роскоши на фоне быстро растущей бедности населения и проблем с экономикой – его ночной горшок из чистого серебра стал уже притчей и анекдотом. А на набережной Гаваны вырос «Мафия-билдинг», роскошный отель, принадлежащий Меиру Лански, знаменитому американскому гангстеру и «крестному отцу». Персонал для него, а также множества других подобных заведений, набирали из кубинцев (ну не из Штатов же прислугу везти), и теоретически эти счастливцы зарабатывали гораздо больше, чем их же родня в деревне – но бандиты-гринго вели себя в Гаване как дома, и если кто-то из обслуги выражал недовольство условиями труда, то после часто и тела не находили. Ну а вездесущая «Юнайдед фрут» распоряжалась на сахарных плантациях – конечно, быть «задним двором США» тут было делом частым, но не настолько же? Последней же каплей было «дело о публичных домах», куда гангстеры-гринго сотнями похищали кубинских девушек, принуждая к занятию проституцией – причем наглели настолько, что не гнушались хватать красоток прямо среди дня на улицах Гаваны!
– Мы в Европе так делали в сорок пятом. Чем эти… лучше француженок?
Эти слова одного из подонков из зала суда (вот чудо!) в тот же день знала вся Гавана. Дело дошло до суда, потому что в этот раз мерзавцы пытались похитить ту, чьи родители были не последними в столичном кубинском обществе, – и попытка была неудачной, девушка начала отбиваться и кричать, и это происходило вовсе не на безлюдной улице, прохожие вмешались и двух изрядно побитых гринго сдали подоспевшим полицейским. Однако же суд проявил к негодяям воистину христианское снисхождение – а вот кто-то из свидетелей (участвовавших в поимке преступников) был обвинен в «чрезмерном насилии», а кто-то из прочих (имена и адреса которых были в суде публично оглашены) исчез бесследно (поискать бы на дне бухты, в цементных ботинках), саму же пострадавшую родители поспешили отправить в Европу. А бандиты-гринго теперь ходили по Гаване, даже оружия не пряча, и показывая, что хозяева тут – они.
– Хватит терпеть! Батисту все ненавидят. Мы начнем – и вся Куба поднимется!
У новой организации поначалу даже не было имени, просто Движение, ну а «26 июля» добавилось уже после того штурма. Но туда входило до полутора тысяч человек, объединенных более чем в сотню территориальных ячеек. Политические воззрения были в широком спектре, ни в коей мере не однородно-коммунистические тогда – но всех их объединяла ненависть к правящему режиму и к американцам. Патриоты Кубы, лозунгом которых было «Дальше так жить нельзя». На подготовку восстания деньги жертвовал каждый участник Движения, кто сколько мог – Абель Сантамария продал машину, Оскар Алькальде заложил свою фармацевтическую лабораторию, официант Эльпидио Coca отдал свои сбережения – целых 300 песо! А Педро Марреро – рабочий пивного завода «Полар» продал свою должность: в те времена на Кубе было так мало работы и так много безработных, что должность на солидном предприятии (все равно какая: курьер, кочегар, грузчик, дворник) покупалась и продавалась – и Марреро в свое время купил свое место простого рабочего, а теперь, когда потребовались деньги, продал его за тысячу песо. У безработных обычно таких денег не бывало, и люди брали взаймы у ростовщика в надежде отдать с будущего заработка, под немилосердные проценты. Но Марреро утешал себя тем, что после победы революции настанет совсем другая жизнь!
Оружие покупали в охотничьих магазинах. Пистолеты, револьверы, патроны – у продажных батистовских солдат. Тренировались на стадионе университета Гаваны (где у Фиделя и его «главного оружейника» Педро Мирета было много друзей), в стрелковых клубах и даже по пустырям на окраинах, где «охотники» стреляли по голубям. Однако оружия все равно недоставало – но в начале июня к Фиделю пришел человек, назвавший пароль «от святой Лючии». Этого человека никто не видел ни до, ни после – но это было неважно.
– Вот по этому адресу на склад, арендованный неким коммерсантом, доставлен груз. Найдется у вас кто-нибудь, умеющий водить грузовик, американский «Интернешл»? Там все уже в кузове, лишь откройте ворота и угоняйте, прежний владелец по раззявости даже ключ зажигания на месте оставил. А вот ключи от ворот, даже ломать не надо – впрочем, место на отшибе и любопытных соседей нет. И удачи вам!
Все оказалось правдой. Когда грузовик загнали в гараж, принадлежащий одному из приятелей Педро Мирета (тоже участнику Движения), то были приятно удивлены. Пятьдесят американских полуавтоматических винтовок «Гаранд М1» и столько же «Маузеров-98». Восемь немецких «единых» пулеметов под тот же маузеровский патрон 7.92. Десять автоматов «Томпсон» и двенадцать «Шмайсер». Пять ящиков гранат-«колотушек». И, конечно, боеприпасы – к каждому из образцов!
– Сказка! – восхищенно произнес Мирет. – А может, у твоих друзей еще попросить? Чтобы вооружить всех.
– И дальше так будем? – ответил Рауль, брат. – Или же добьемся сами, своею собственной рукой?
Рауль Кастро увлекался откровенно левыми идеями. И даже был в сорок восьмом на фестивале молодежи в коммунистической Праге. Рассказывал такое, что трудно было поверить – например, с каким вниманием там принимали персонально его, никому не известного посланца далекой Кубы, «словно самого президента». А по возвращении из «коммунистической зоны» Рауль угодил прямо в тюрьму – и был вызволен оттуда лишь стараниями Кастро-отца (владельца крупной сахарной плантации) и самого Фиделя. Что ж – после, когда победим, следует уделить внимание возможным союзникам и друзьям. А пока что – завтра в бой!
Казармы Монкада в Сантьяго-де-Куба были выбраны потому, что там можно было захватить оружие, много оружия – по традиции испанской армии, этот комплекс был и казармой, и арсеналом, и складом. Там постоянно квартировал 1-й кавалерийский полк кубинской армии (конный лишь по названию – а фактически мотопехотный), насчитывающий свыше тысячи солдат – против полутора сотен бойцов Движения. Однако 25 июля в Сантьяго-де-Куба должен начаться карнавал – что позволяло надеяться, в казарме не будет половины людей, ну а из тех, кто все-таки там окажется, многие будут пьяны. Да еще в отсутствие офицеров – уж благородные доны точно не станут служебную лямку тянуть, когда можно повеселиться! И боевая подготовка солдат правительственной армии явно не как у бравых американских командос из голливудского фильма про взятие Парижа, как они там глупых немцев сотнями крошат – может, богатые гринго и имеют могучую армию, но у нас на Кубе служивые заняты исключительно парадами и караулом, а про учения и маневры и не слышали годами. И преимущество будет на стороне напавших первыми и внезапно – да мы этих сонных пьяниц на клочки порвем, с таким-то арсеналом!
Также – гарнизон Монкада был вдали от прочих воинских частей. Потому помощь батистовцам придет нескоро. А горы Сьерра-Маэстра рядом – заросшие густым лесом, хороший путь для отхода. Правда, рядом и Гуантанамо, где гринго стоят, – но вряд ли они вмешаются немедленно. Прочь сомнения и вперед, друзья, – победа или смерть!
Однако Фидель не мог забыть и прощальные слова пришедшего «от святой Лючии».
– Мятеж не может кончится удачей, но все же… Если все пойдет не так, как задумано, то мне велено вам сказать. Если вы решите уйти в горы, без продуктов и патронов, не имея подготовленных баз, – вас поймают. Потому в известный вам день, возле того самого пляжа, на котором вы были с двумя друзьями по пути на ферму, будет стоять яхта. И в крайнем случае – человек десять, даже пятнадцать, могут уместиться на ней. Пожалуйста, будьте вежливы с экипажем – богатыми туристами из некоей европейской страны, которые вдруг будут захвачены неизвестными им повстанцами, принудившими их доставить в любую центральноамериканскую страну по вашему выбору. Я бы вам посоветовал Коста-Рику или Гватемалу – но это уже вам виднее.
Эти люди, пришедшие «от святой Лючии», знали даже про ферму Сибоней. Пляж в двадцати километрах от Сантьяго, дорога к нему идет через малонаселенную местность, где лишь изредка попадаются фермы. Фидель вместе с двумя друзьями (тоже участниками Движения), Эрнесто Тисолем и Абелем Сантамарией, приехали туда в мае, ища место для будущей базы для предварительного сбора отряда. Их внимание привлек домик, стоящий почти у самой дороги, но так хорошо спрятанный в зарослях заброшенного сада, что был почти незаметен. Справки, наведенные в ближнем трактире, показали, что ферма принадлежит некоему Васкесу, местному богачу, который прежде сдавал свои владения дачникам, но теперь не хочет, после того как в последний раз там все разгромили и едва дом не сожгли. Но также было сказано, что Васкес весьма жаден – и потому Тисолю удалось договориться об аренде фермы «для разведения цыплят», хозяин потребовал двести песо за два месяца вперед. Неужели кто-то в Движении тайно работает на неизвестных «друзей»? Пока друзей, раз они помогли с оружием. Ну а потом… впрочем, когда мы победим, будет уже иной расклад! И посмотрим, что эти друзья потребуют в уплату за свою помощь. Но это будет завтра – пока же нам надо победить сейчас!
Оказалось, что для победы кроме энтузиазма нужна скурпулезная штабная работа! А вот с ней было плохо – начи ная с того, что сбор штурмового отряда в другом конце острова (за девятьсот километров от Гаваны) был сам по себе проблемой. На ферму участники операции ехали мелкими группами и даже поодиночке – под видом молодежи, спешащей на карнавал. Оружие (кроме пистолетов) доставляли заранее – в ящиках для куриного корма, в корзинах с цветами, в цементных мешках – и ведь его надо было еще распаковать, смазать, проверить! И не было возможности тренироваться заранее именно с ним – особенно с пулеметами и автоматами. Молодые революционеры прежде видели «томпсоны» лишь в гангстерских фильмах, ну а «шмайсеры» и МГ-42 вообще никогда в руках не держали. Никто раньше не бросал гранаты – хотя в ящиках была инструкция с рисунками, снять колпачок, дернуть за шарик и кидать, как все просто… казалось тогда! А у «гарандов» была очень неудобная система заряжания – грозящая оставить без пальцев неумелого бойца. Легче всего было освоить «маузеры» образца 1898 года, основное оружие немецкой армии в обе Великие войны, – но уже после (во время боя!) выяснилось, что некоторые из повстанцев по невнимательности взяли к «маузерам» патроны от «гарандов» и наоборот!
Оставалось лишь утешаться, что, по имеющимся сведениям, батистовские вояки также не отличались высоким боевым мастерством. Из числа повстанцев сто сорок человек должны были атаковать казармы Монкада, второй отряд в тридцать бойцов – казармы в Баямо, где стояла рота жандармов (целью этого отряда было не столько уничтожить врага, как связать его боем и не позволить вмешаться в главные события). Все бойцы были выходцами из рабочего или среднего класса, много было учащейся молодежи, однако законченное университетское образование было лишь у четверых, включая самого Фиделя. Лишь пятеро были старше сорока лет, а подавляющее большинство – в возрасте до тридцати. Всего двое чернокожих, и тринадцать мулатов – «цветное» население Кубы часто поддерживало Батисту, видя в нем «своего». Две женщины, Айдее Сантамария (сестра Абеля Сантамарии) и Мельда Фернандес, – в роли медсестер. И ни одного профессионального военного – что оказалось самым слабым местом всей операции!
Переоделись в заготовленную военную форму – чтобы не выглядеть «бандитами». Часть ее удалось купить у ординатора военного госпиталя (тоже участника Движения), недостающее число срочно пошили Айдее и Мельда, сев за машинки и купив ткань. Раздали оружие и патроны, распределились по боевым группам. Теперь уже не было пути назад.
Фидель сам должен был вести основную штурмовую группу. Еще были отделены две группы поддержки – одна (двадцать человек, командир Абель Сантамария) должна была занять примыкающий к казармам госпиталь, а заодно развернуть там медпункт (для чего в ее состав был включен единственный доктор Муньос и обе девушки-санитарки), вторая (всего пять человек, во главе с Раулем Кастро) завладеть Дворцом правосудия (с верхних этажей которого открывался отличный вид на весь комплекс Монкады) и поддержать атаку снайперским огнем, для чего им были отданы все три имеющихся «маузера» с оптикой. В это время основной отряд должен был ворваться в казармы, разоружить или уничтожить караул – ну а от сонных и пьяных солдат никто не ждал сильного сопротивления. Если бы все пошло по плану… но не было в отряде хорошего военного-штабиста!
С фермы выезжали затемно – и, чтобы не привлекать внимание, не колонной, а поодиночке. И оказалось, что никто из водителей не ориентировался ночью на узких и извилистых улицах Сантьяго-де-Куба! К казарме прибыли в разное время, а кто-то и вовсе опоздал. Однако в шесть часов утра большая часть повстанцев была на месте, и группы Рауля Кастро и Сантамарии вышли на позиции. Фидель решил начинать, не дожидаясь отставших.
(Комментарий на полях:  первая ошибка. Надо было ехать колонной, под видом армейского подразделения – предварительно ознакомив водителей с маршрутом: им прибыть накануне, и пройти там хоть пешком. При том уровне дисциплины в гарнизоне, после карнавала, и с учетом латиноамериканского бардака – встреча с бдительным патрулем на улице в шестом часу утра крайне маловероятна! Ну и я бы посадил в первую машину «группу захвата» из самых подготовленных бойцов – способных даже при встрече с патрулем управиться быстро и без стрельбы.)
Поначалу удача сопутствовала повстанцам – часовых на КПП номер три разоружили без шума, одним лишь грозным окриком: откройте ворота, растяпы, генерал едет! А теперь винтовки наземь и марш в казарму! И тут оказалось, что непонятная возня на площади, скопление людей и машин (в течение получаса!) привлекли внимание солдат в ближнем корпусе, они не спали, а наблюдали из окон за происходящим. Что еще хуже, среди них оказались двое сержантов-сверхсрочников, матерых и опытных служак – которые, заподозрив неладное, вышли разобраться. Как раз в тот момент, когда головной «бьюик» в котором был сам Фидель, въезжал в открытые ворота. На грозный окрик одного из сержантов у кого-то из повстанцев не выдержали нервы, и он выстрелил (не попав ни в кого) – оба сержанта тут же укрылись в караульной будке и стали стрелять в ответ.
Еще не все было потеряно. Рвануть на скорости через двор, встать у каждого из выходов, сбросить из кузовов пехоту, которой тут же врываться на этажи – в полной мере использовать фактор внезапности, которая улетучивалась стремительно! Ну а тех, кто в будке засел – походя гранатами закидать! Но проклятый «бьюик» заглох прямо в воротах, перегородив путь остальным машинам! Или же это Теодулио, водитель «бьюика», впервые в жизни попав под обстрел, сделал что-то не то? А затем трусливо выскочил из машины – когда пуля разбила перед его лицом ветровое стекло!
Остальные повстанцы, попрыгав из кузовов, толпой пытались пропихнуть «бьюик» вперед – прячась за его кузовом от пистолетных выстрелов из караульной будки. Никто не сообразил бросить туда гранату – а также, прицепив к «бьюику» трос, дернуть его грузовиком не вперед, а назад, очищая ворота. И он, Фидель Кастро, вожак, но не военный, участвовавший прежде в мальчишечьих и студенческих драках, но не в настоящем бою, когда вокруг пули свистят (хотя сколько этих пуль было поначалу – два пистолета из будки против толпы у ворот!), не сообразил, как поступить. Возня вокруг проклятого «бьюика» продолжалась – когда разразилась катастрофа. Из окон казармы ударил пулемет, затем загремели частые выстрелы из винтовок. И упали тела – сейчас уже не установить, кто из молодых героев Движения первым отдал свою жизнь за свободу. А остальные бросились в разные стороны, попадали наземь, а кто-то, кинув оружие, стал убегать. Они были героями – но не солдатами. Никто не учил их, как надо вести себя под огнем.
Бедой было то, что в казарме был на своем месте полковник Альберто Чивьяно, офицер опытный, решительный и энергичный, подлинный служака. Поднятый с постели, он руководил боем в пижаме, лишь нацепив для узнаваемости фуражку и ремень с кобурой. Но быстро сообразив, что происходит, он не терял ни минуты, отдавая распоряжения. Все больше солдат, слыша его команды, хватали оружие и вступали в бой. Вот уже и второй пулемет включился в перестрелку, полосуя очередями пространство перед воротами. В ответ оттуда тоже стреляли, причем и из автоматического оружия, – но огонь был не метким, не эффективным.
Участники Движения тренировались – в стрельбе по мишеням и голубям. И сочли, что этого достаточно. Но пулеметы были им совершенно незнакомы – и негде было учиться из них стрелять. Мирет с товарищами сумели разобраться, как их заряжать, – но как выставлять прицел в реальном бою? То же самое было с автоматами – никто не предупредил, что эти чертовы «шмайсеры» так задирает при стрельбе очередями, а от раскаленного ствола можно получить ожог. И вдруг выяснилось, что у кого-то к винтовкам не подходят патроны. И не было никакого взаимодействия групп – в суматохе все перемешалось, совершенно непонятно, кто командир, и даже вторые номера пулеметчиков потеряли своих первых. Бой сводился к бестолковой перестрелке – когда те из основной группы, кто не остался лежать перед воротами убитым или раненым, укрылись за автомашинами и каменной оградой военного госпиталя и вели огонь куда-то в сторону казарм. Пожалуй, даже более частый (с учетом большего числа пулеметов), но ясно было, что подняться и пробежать под огнем открытое пространство никому не удастся – и людей в атаку не поднять!
(Комментарий на полях:  там расстояние меньше сотни шагов! Для ста человек (140 всего минус 21 в госпиталь минус 5 во Дворец правосудия, ну еще учтем потери и опоздавших), полный штатный боевой состав стрелковой роты, – при поддержке восьми пулеметов, вполне реальная задача! Подавить огнем пулеметы врага (в той фазе боя всего два!), сблизиться на дистанцию гранатного броска, окна первого этажа казармы на фото вполне досягаемы с земли. Забросать гранатами, и автоматчиков вперед – а дальше, при ближнем бое в помещениях и с учетом боевой подготовки батистовцев, примерно соответствующей уровню немецкого фольксштурма, шанс на победу был абсолютно реален даже при том раскладе.)
(Комментарий в ответ:  тов. Кунцевич, если бы на месте Фиделя вы и с советской штурмовой ротой 1944 года, было бы так. Но нельзя требовать того же от необстрелянных мальчишек!)
Делать было нечего – и Фидель отдал приказ об отступлении. Отходили – кто на машинах, если не были повреждены при обстреле, кто пешком. Их поначалу не преследовали – потому что батистовцы тоже боялись неизвестного противника. А еще потому, что Педро Мирет остался на месте со своим пулеметом и еще семерыми бойцами прикрывать отход. И потому, что две другие группы (в госпитале и особенно во Дворце правосудия) полностью выполнили свои задачи.
Группа Рауля Кастро с легкостью захватила Дворец правосудия, разоружив и заперев в подвале несколько оказавшихся в здании полицейских и солдат. И, поднявшись наверх, практически беспрепятственно вела по казармам снайперский огонь – стараясь выбивать прежде всего офицеров, сержантов и пулеметчиков. Известно, что батистовцы дважды меняли расчеты своих пулеметов, унося убитых и раненых, – и пулеметный обстрел с их стороны не нанес повстанцам значительного урона. О потерях командного состава точных сведений нет – но двое лейтенантов были убиты во дворе казарм, когда пытались собрать и вести свои подразделения. Также по казармам стреляли бойцы группы Сантамарии – считается, что от прицельного огня этих двух групп поддержки батистовцы понесли большую часть своих потерь. Но если группа Рауля (как и предполагал Фидель), увидев отступление основного отряда, вовремя отошла, то группа Сантамарии (вместе с присоединившейся к ней группой Мирета) так и осталась в гражданском госпитале. Персонал которого, увидев, что имеет дело с противниками батистовской диктатуры, открыто выразил свою поддержку – а затем, когда у молодых героев закончились боеприпасы и солдаты ворвались в здание, то сотрудники госпиталя пытались спасти повстанцев, переодев их в больничные пижамы и выдавая за пациентов, а девушкам дали форму медсестер. Попытка не удалась – участников штурма выдали следы копоти на лицах и руках и синяки на плече от прикладов. Не пощадили и девушек. Чудом удалось спастись Мирету, которого избили так, что приняли за мертвого, – и еще Рамону Ферресу, восемнадцатилетнему лицеисту, которого лечившийся в том же госпитале Томас Санчес, заслуженный ветеран Освободительной войны против Испании, выдал за своего внука. Всего в ходе собственно боя погибло девять участников Движения, еще одиннадцать были ранены. И восемнадцать человек были расстреляны в тот же день озверевшими батистовскими вояками после пыток и избиений. Потери же батистовцев составили 28 убитых и 43 раненых, что показывает невысокий уровень их подготовки при том исходе боя.
(Комментарий на полях:  отчего группы, занявшие «господствующие высоты», Дворец правосудия и госпиталь, не имели ни одного пулемета?)
Провалом закончилась и атака на Баямо. Казармы оказались огороженными колючей проволокой с подвешенными консервными банками, а за ней бегали сторожевые собаки. После безрезультатной перестрелки повстанцы стали отходить – но жандармы (эскадрон Сельской стражи) показали гораздо большую решимость, чем солдаты в Монкада, немедленно организовав преследование. Группа Движения погибла почти полностью, потери жандармов – двое раненых.
К полудню того же дня на ферме Сибоней собралось до сорока повстанцев. Многие были деморализованы – говорили, что все погибло и надо бежать, прятаться, пока нас всех не перебили. Оружие было едва у половины – кто-то бросил, кто-то выронил, будучи ранен. Фидель призвал продолжить борьбу, присоединиться к нему согласились лишь девятнадцать человек (включая Рауля и его группу в полном составе), – остальные предпочли спасаться кто может, разойтись по домам.
После стало известно – их судьба была печальной: скрыться не удалось почти никому. Уликами были раны, копоть от выстрелов, военная форма (у тех, кто не сумел переодеться). Город Сантьяго и окрестности уже к вечеру были накрыты частой сетью – полковник Чивьяно развернул бурную деятельность, даже не дожидаясь приказов из Гаваны. А через сутки прибыли еще войска и полиция, на улицах появились танки, которые жители города прежде видели лишь на парадах. Тех, кто пытался выбраться из Сантьяго, хватали на блокпостах, а тех, кто пытался спрятаться, выдавали информаторы. Схваченных повстанцев пытали и избивали, а затем расстреливали, так были убиты еще тридцать четыре участника штурма Монкада.
Что ж, неизвестные друзья оказались правы! А значит, стоило поверить и другому их предупреждению – в горах Сьерра-Маэстра долго скрываться не удастся. И если нас поймают и убьют – о какой борьбе будет идти речь? Но до пляжа, где должна ждать яхта, совсем недалеко, и батистовцы никак не успели бы перекрыть эту дорогу. Приглушить свою гордость и принять обещанную помощь от неизвестной стороны. Ради будущей победы.
Если даже Ленин когда-то ради своей революции принял помощь от державы, воюющей с его страной. А эти неизвестные друзья – все же не враги Кубы?
Что ж, это еще не поражение. Это лишь тайм-аут. А дальше – как получится!

Ретроспектива 

Гватемала, 1954 год 
Сан-Хосе (Святой Иосиф). Конкистадоры не утруждали свою фантазию, называя основанные в Новом Свете города – именами своих святых. И это ничего, что до родной Испании плыть надо через полмира – или далеко на юг, до страшного мыса Горн, и затем пересечь Атлантику вдоль, или на запад, по пути Магеллана, через Тихий, Индийский и снова Атлантический океаны. Но ведь Бог Единый над всем миром – это лишь местные дикари верят в своих идолов, чья власть от этой реки до той горы. А значит, католическому святому ничего не стоит покровительствовать над городом своего имени – даже если он не один.
Сан-Хосе – столица Коста-Рики, которую миссия «Святой Марии» только что покинула. И Сан-Хосе – порт на берегу Гватемалы, куда пароход пришел. После таможенных формальностей разгрузились и отправились в столицу, также расположенную вдали от моря, на горном плато среди отрогов Кордильер. Природа также была похожа на ту, что Эрнесто видел несколько дней назад, в пятистах милях к к юго-востоку – те же изумрудные леса, лазурные водопады на быстрых горных речках, и старая испанская дорога вьется серпантином. А город Сан-Хосе (хотя не был столицей) выглядел богаче и старше своего тезки в Коста-Рике. Вот только этот блеск фасадов, вывесок и витрин сочетался с большим количеством людей самого бедного вида (как правило, индейцев – еще одно отличие от Коста-Рики).
– Тут века с шестнадцатого было «генерал-капитанство Гватемала», в отличие от костариканского захолустья, – пояснил дон Педро, – и потому цивилизация здесь имеет давнюю и славную историю. Например, университет в Гватемале (столице с таким же именем, как страна) был основан в 1676 году, когда Нью-Йорк еще был деревней, за которую англичане дрались с голландцами. И земли в этой стране вдвое больше, чем в Коста-Рике, – причем все разница за счет равнины, пригодной для хозяйства. Было где развернуться большим плантациям – бананы, кофе, кардамон, – раньше всем этим владели богатые доны, ну а сегодня, конечно же, «Юнайдед фрут». Которая до реформ Арбенса даже налогов никаких не платила и никаких местных законов в своих владениях не признавала. А еще, к великому несчастью для этой страны, тут нашли нефть – сказать, кому нефтепромыслы принадлежат, или сам догадаешься? И население, в отличие от Коста-Рики, совсем иное – тут индейцы были многочисленны, так что с рабочей силой для плантаций у колонизаторов проблем не возникло – а вот из Испании сюда ехали в основном не поселенцы, а чиновники, солдаты и всякие ловцы удачи. Оттого и сейчас гватемальцы – на восемьдесят процентов потомки майя или метисы разной степени. Что до местного «общества», то оно делится примерно поровну на тех, кто кормится объедками со стола «Юнайдед фрут» и ей подобных – и «патриотов», в основном из мелкобуржуазных слоев, недовольных засильем гринго и примыкающей к ним радикальной учащейся молодежи, студентов университета. Ну и всякие любители революции сюда слетелись – причем с настроем более серьезным, чем в Коста-Рике. И кое с кем я советовал бы тебе завести знакомство – в качестве «аргентинского журналиста».
В этой стране буквально в воздухе носился дух революции (и контрреволюции тоже). Президент Арбенс вовсе не был коммунистом – каким его считали в Буэнос-Айресе и в Вашингтоне. Его земельная реформа вовсе не была подобием ленинского «земля – крестьянам» – согласно закону, отчуждению и распределению подлежала лишь необрабатываемая часть крупных землевладений, причем владельцам выплачивалась компенсация (правда, не деньгами, а государственными облигациями займа). В итоге около полумиллиона человек (что составляло шестую часть населения Гватемалы) получили свой участок во владение. Но даже такая, более чем ограниченная реформа вызвала бешенство «Юнайдед фрут» – крупнейшего и богатейшего землевладельца в этой стране. Поскольку из всех земель здесь, числящихся в ее собственности на момент реформы, лишь 15 процентов были заняты плантациями, а прочая территория была приобретена «на перспективу». Мало того – если всего несколько лет назад во владениях «Юнайдед фрут» в Гватемале фактически не действовали законы Гватемалы, а лишь собственные правила компании, по которым с нанятыми рабочими обращались «как с неграми во времена дяди Тома» – это слова из американских газет! – то по новому Трудовому кодексу работники имели право на забастовку в случае несогласия с заработной платой и условиями безопасности труда. Полвека назад, во времена Тедди Рузвельта, за гораздо меньшее в любую страну к югу от Рио-Гранде вторгалась американская морская пехота – сейчас времена были иные, но всеобщее мнение было едино в том, что «янки этого не простят». Известно было, что их посол, мистер Перифуа, уже имел несколько встреч с Арбенсом, за закрытыми дверями – но легко можно было догадаться, о чем шла речь.
– Военная экспедиция стоит больших денег. Даже Соединенные Штаты не настолько богаты, чтобы тратить миллионы, когда есть надежда договориться без войны.
– Они не решатся. Увязли во Вьетнаме – гринго нужна еще одна война? Да и если посмотреть, вояки они намного хуже, чем немцы и русские.
– А что, им потребуется много войск, чтобы нас оккупировать? У Арбенса всего три или четыре тысячи солдат с десятком старых пушек, танков нет, ВВС – с десяток винтовых аэропланов прошлой Великой войны, флот – пара патрульных катеров. А у Эйзенхауэра пять миллионов под ружьем, тысячи реактивных в воздухе, десятки линкоров и авианосцев. Мы против них – как мышь перед ягуаром! Проглотит, не заметив.
– Однако же Вьетнам не сдается. Что – у Хо Ши Мина тоже миллион солдат с тысячами танков и самолетов? Или же – там против гринго поднялся весь народ. Так и здесь – если бы все три миллиона гватемальцев взяли бы оружие, то даже сам Эйзенхауэр, а не какой-то посол Джон Перифуа, не посмел бы так разговаривать с нашим президентом!
– Арбенс сам из благородных. Он не доверяет простым людям. Но слишком верит букве закона. И пытается убедить гринго, что он патриот Гватемалы, но не коммунист.
– У американцев «коммунист» – это страшное обвинение. Но отчего Эйзенхауэр не смеет Сталину угрожать? А четыре года назад в Китае целый корпус гринго сдался советским в плен. И в Шанхае тридцать тысяч гринго были сожжены русской Бомбой – и что, в Вашингтоне утерлись и промолчали!
– Коммунисты не признают ни Бога, ни собственности. Если ты веришь в Христа – тебя сошлют в Сибирь убирать снег. И даже штаны у тебя отберут – выдадут казенные. А еще, я слышал, у них все женщины – общие.
– Ты это у господина Фаньера прочел? Который про «вирус коммунизма» придумал – вот чихнет на тебя коммунист, и ты уже за Сталина. Ты в эту чушь веришь? Где это видано – чтобы вера как бациллы распространялась?
– Фаньер, конечно, врет как барон Мюнхгаузен. Но ведь факт, что коммунисты против Бога и собственности!
– Ага, ну а отчего сам папа у Сталина в друзьях? И я по пути сюда в Каракасе видел журнал из Испании – а там на обложке Лючия Смоленцева в собственном автомобиле и выглядит не хуже, чем дочка какого-нибудь Рокфеллера в журналах гринго.
Дон Педро, Эрнесто, все шестеро «гвардейцев», а также кто-то еще из миссии остановились в пансионате «Сервантес». Место было не самым респектабельным – но наиболее оживленным, поскольку большинство постояльцев были приехавшие в Гватемалу молодые энтузиасты, «желающие помочь революции». Пока что вся их деятельность выражалась в ожесточенных спорах между собой, и самой частой темой была: «Вот если бы я был президентом этой страны, то сделал бы…» Власти же Гватемалы привлечь этих добровольцев к благому делу вовсе не спешили – в первые же дни здесь Эрнесто был свидетелем, как некий Луис Гальего из Лимы, также приехавший сюда по своему желанию и за свой счет, писал прошение направить его хоть в самый отдаленный район страны, в джунгли Петена, чтобы работать врачом в индейских деревнях, – а ему отвечали требованием сначала подтвердить свой диплом медика и представить рекомендации. К миссии Римской церкви отношение местных чиновников было более благожелательным – хотя и здесь какой-то дон Салас из министерства первоначально настаивал, чтобы все медикаменты и прочее имущество было передано гватемальской медицине, ну а вам благодарность за богоугодное дело. Но отец Франциско (номинальный глава миссии) встал насмерть: мы сами будем оказывать страждущим всю требуемую помощь.
Больше недели, однако, ушло на бюрократические формальности. Впрочем, это время также было потрачено с пользой – на осмотр медицинских учреждений столицы и знакомство с прочими достопримечательностями Сан-Хосе. Хотя для Эрнесто это было немного затруднительно из-за его астмы – столица Гватемалы лежит на высокогорье, в 1800 метрах над уровнем моря. В долине у вулкана – что говорил дон Педро про Коста-Рику, «раз в пятьдесят, сто лет извергается – и только бы успеть убежать». А еще тут, как рассказывают, бывают и землетрясения – наверное, оттого здесь высокие дома лишь в центральных кварталах, а большая часть столицы – это одноэтажные домики, часто окруженные садами. Здесь было очень много зелени – настоящий город-сад. И птицы поют в кронах деревьев, сам символ Гватемалы – это птица кетцаль, говорят, что у нее хвост и оперение радужных цветов. Но увидеть ее Эрнесто не сумел даже в местном зоологическом саду.
– Она не живет в неволе! – сказала Ильда. – А запертая в клетку – погибает.
Ильда Гадеа из Перу, с которой у Эрнесто оказались общие знакомые, еще по тому путешествию на мотоциклах. И она читала его изданный «Дневник», любила искусство и считала себя искренней сторонницей учения Карла Маркса. Вынужденная уехать из Лимы как противница диктатуры генерала Одриа, здесь она работала в Государственном институте развития экономики. Была на три года старше Эрнесто – и чем-то напоминала ему его мать.
– Это кецаль поет?
– Нет, тесонтле, «птица четырехсот голосов». Вон там он сидит – видишь?
– Совсем не красавец. На воробья похож.
– Как и в жизни: самая красивая птица – это павлин, а голос у него… Как часто бывает, что почет вовсе не тому, кто заслужил по праву!
Эрнесто давно не был невинным мальчиком – в двадцать шесть лет! Молодой богатый дон, из аристократической семьи, владеющей преуспевающей плантацией, спортсмен, обладатель высокопрестижной в Латинской Америке профессии врача, совершивший романтическое путешествие на мотоцикле и написавший о том книгу, известную даже в Европе – в Буэнос-Айресе считался если не самым завидным из женихов, то уж точно в первой десятке. И, конечно, у него уже были женщины, и с родной плантации Матавердес, и среди студенток университета, и даже кое-кто из дочерей благородных соседей… как звали ту, которой он даже хотел посвятить свое путешествие на мотоцикле? А она сама все испортила: на его вопрос, что тебе привезти из поездки, ответила – нейлоновые чулки от гринго «и не дешевку, а самые лучшие и дорогие, за пятнадцать долларов», – слова, достойные лавочницы, а не возлюбленной благородного дона, идущего на подвиг. Хотя назвать тот вояж особым геройством было нельзя – но могла бы что-то более возвышенное придумать. Ну и сам Эрнесто, имея пример матери, искал такую, как она, – не ролью, но характером, умом, интересами. Примерно такую, как Лючия Смоленцева – а не домохозяйка Люси из голливудского сериала. А Ильда Гадеа – могла бы даже его наставницей в марксизме стать. Если бы он до того не встретил дона Педро.
Который отнесся к увлечению своего подопечного… странно? Сказав:
– Она марксистка, но не революционер. Хочешь с ней переспать – ради бога. Но запомни: твоей женой после Гватемалы она не будет. Из этого и исходи.
Тогда Эрнесто потребовал объяснений. Увидев, что дон Педро все время ведет его по жизни – иногда незаметно и мягко, но всегда неумолимо. И при этом всегда оказывается прав – по крайней мере, Эрнесто не мог вспомнить ни одного случая, когда он после бы сожалел о своем послушании. Но это уже чересчур – может быть, у вас для меня уже и будущая жена где-то есть, о которой я и не знаю?
– Нет. Говорят, что подлинные браки заключаются на небесах – но я не Господь Бог, чтобы указать тебе на твою потерянную половинку. Хотя мне ведомо кое-что, от других скрытое. И сейчас я имел ввиду всего лишь, что Ильда не твоя половинка, я это знаю точно. Отчего – прости, но сейчас не отвечу.
И добавил, усмехнувшись:
– Ты узнаешь о том через год или два. Когда завершится твой университет и ты пойдешь дальше, уже без меня.
Что значит без вас, дон Педро? Вы рядом со мной почти уже десять лет. И я вас считаю… больше своим отцом, чем старшего дона Эрнесто. Да и я не слепой, чтобы не видеть, что происходит между вами и моей мамой – если вы исчезнете так же, как появились тогда, она будет в очень большом горе.
– У меня тоже есть свой долг, мой мальчик. И свой путь. Но будь спокоен – я не оставлю тебя до тех пор, пока ты не научишься идти дальше сам. Пока же будь готов, завтра мы выезжаем из Сан-Хосе. Министерство наконец соизволило дать добро, подписав все бумаги!
Главарем революционного общества, собравшегося в «Севантесе», был Фидель Кастро, адвокат из Гаваны, – тот самый, что был во главе мятежа 26 июля 1953 года, вместе со своим братом Раулем; здесь были и еще с десяток человек, участвовавших в том деле. Поначалу они все смотрели на команду «святош» с явной прохладой – но очень скоро отношение их вожака, а затем и прочих сменилось на явный интерес и дружелюбие. Когда же Эрнесто спросил о том у дона Педро, то услышал ответ:
– Я всего лишь передал им привет от нашей общей знакомой. Хорошие люди должны помогать друг другу, а не ссориться из-за мелких разногласий.
Эрнесто обнаружил, что у него и Фиделя много похожего – и в биографии, и в интересах. Кастро, старше Гевары всего на два года, тоже был сыном плантатора (только сахар, а не чай матэ), тоже увлекался спортом, закончил Гаванский университет (получив диплом доктора права). Прочел «Путешествие на мотоцикле», оценил его достаточно хорошо – но, в отличие от Эрнесто, был ярым революционером. И это выражалось не только в том, что, пока молодой Гевара проходил «университет» у дона Педро, за плечами Фиделя и Рауля была уже попытка свергнуть правящий несправедливый режим. Фидель Кастро с охотой дал интервью, «как было дело у казарм Монкада» и «мы проиграли сражение, но не войну». Война за свободу еще не закончена, амиго!
– Мятеж не может кончиться удачей, – насмешливо произнес дон Педро, также слушавший очень внимательно – пока же, чем просиживать штаны и драть горло в «Сервантесе», кормясь чем бог пошлет, вроде торговли книгами вразнос, не лучше ли заняться чем-то полезным? В обоих смыслах – и оплаты, и посмотреть вблизи на жизнь народа, за свободу которого вы приехали воевать, и местность узнать, и знакомства завязать – что также часто бывает не лишним.
– Падре, – оба брата Кастро отчего-то считали дона Педро священнослужителем, – восстание Идальго и Морелоса сто сорок лет назад, с которого началась свобода Мексики, тогда также называли мятежом, однако история все расставила по своим местам. Мы сражаемся за правое дело – свободу и независимость своей Родины. Вам в Европе трудно это понять, что значит, имея душу свободного человека, жить в положении раба. Когда Гитлер хотел захватить Европу, это вызвало всеобщее возмущение. Когда гринго превратили все страны к югу от своей границы в собственный «задний двор», это принимается в мире как должное. Будто мы – полудикие негры, не способные к собственной государственности. Хотя наши традиции свободы и демократии, равенства и братства – лишь немногим моложе тех, что вдохновляли Робеспьера и Джорджа Вашингтона! Гринго навешивают на нас ярлык «коммунистов» – но мы всего лишь патриоты и хотим наконец жить своим умом! Даже если для этого придется провести некоторые реформы в нарушение «святого принципа частной собственности». Вас, наверное, удивляет, отчего это говорю я, по мнению Карла Маркса принадлежавший к господствующему классу? Ответ простой – по той же причине, что фабрикант Энгельс, да и сам Маркс, по происхождению вовсе не пролетарий. Образование позволяет увидеть то, что не видят пролетарии. Знаете, как гринго удерживают нас в повиновении – крепче, чем Англия и Франция, свои колонии в Африке? Да, на первый взгляд мы все суверенны – власть со всеми атрибутами, и никаких оккупационных войск по большей части. Но вам знакомо: «Сила дьявола в том, что он убедил всех в своем отсутствии»?
Эрнесто был знаком с основами экономики. И слышал – про «золотой поводок иностранных займов». Но разве суверенное правительство не может отказать слишком наглым кредиторам?
– Позвольте вам прочесть короткую лекцию, как это работает, – сказал Кастро, – допустим, некая страна, ну хоть Боливия, остро нуждается в деньгах – чтобы приобрести товары, а в дальнейшем развить собственную торговлю и промышленность. Она обращается в американский банк, какой-нибудь «Чейз Манхэттен», и просит займ на миллион долларов. Банк охотно идет навстречу – конечно же, с взиманием процента, причем чем напряженнее ситуация в Боливии, тем выше ставка – допустим, согласились на 10 процентов в год. Однако согласие на займ вовсе не означает, что Боливия получит этот миллион в виде товаров или денег на счету, которыми можно за товары расплатиться. Это означает, что банк выпустит облигации боливийского займа – примем упрощенно, 1000 штук по 1000 долларов, общим номиналом на этот миллион – однако, с учетом политической нестабильности в Боливии и риска невозврата долга, рыночная цена облигаций будет существенно ниже, ну скажем по 600 долларов. Кроме того, за свои услуги по размещению облигаций банк берет комиссию – сто тысяч. Итого, Боливия реально получит лишь пятьсот тысяч – а должна банку будет миллион, и ежегодные выплаты в сто тысяч.
– А отчего так? – удивился Эрнесто. – Раз в договоре миллион, столько и выдайте. И откуда тогда берется долг в максимальную сумму?
– А что такое облигация? – ответил Кастро. – Это, юридически говоря, контракт, по которому одна сторона (продавец) сразу получает цену, за которую облигацию продали на рынке, а вторая (покупатель) имеет право на получение процента, исчисляемого от номинала . А банк в данном случае играет роль «честного маклера», посредника, который всего лишь дозволил вам  разместить эти облигации на каком-то рынке. И если покупатели не желают платить за ваши обязательства по номиналу – банк тут при чем? Ну а что сам банк и есть крупнейший покупатель, это как бы за скобками. И что именно он в итоге говорит – сожалеем, но ваши облигации дороже продать не можем, только по 600 долларов берут, а покупатель у нас всегда прав. Однако продолжим – боливийцы все же получили на свой счет пятьсот тысяч, предположим, сотню заплатили мелкие покупатели, кому удалось всучить акции, но четыреста – сам банк, а это непорядок, эти деньги тоже надо вернуть. Допустим, Боливия платит исправно, рекомендуя себя как добросовестного заемщика, тогда рыночная цена облигаций растет с 600 до 700 долларов. Что дает банку возможность сбыть эти акции уже по этой цене и вернуть свои деньги с процентом. Но чаще бывает, что Боливия испытывает затруднения с выплатой долга, а то и вовсе отказывается платить – сожалеем, но денег в казне просто нет! Тогда рыночная цена облигаций падает до минимума, допустим, до 100 долларов – но пострадают лишь мелкие держатели, которые лишатся и номинала, и процентов. А банк (возможно, в картеле с другими крупными биржевыми игроками) всего лишь скупит облигации по дешевке, чтоб предъявить к оплате после. И обязательно предъявят по номиналу, с накопившимися процентами, и с процентами на процент – как тут с Советов пытались по французским долгам русского царя получить. Предъявят любому новому правительству (или «революционной хунте») Боливии – первым условием признания ее со стороны США будет признание новой властью всех прежних долгов.
– Однако же Боливия тоже может выкупить свои облигации назад по упавшей цене, – заметил Эрнесто, – и, таким образом, не будет ничего должна!
– Если у Боливии найдутся такие деньги. Что маловероятно в трудные времена – раз цена упала. Но продолжим – я еще не сказал, что с деньгами происходит внутри самой Боливии, или иной страны, где правит кто-то подобный Батисте или Сомосе. Куда они уходят, если там как-то не принято разделять казну и личный карман диктатора – впрочем, этим и ваш Перон грешит, – а у каждого диктатора еще и семейка, и клика особо приближенных… Но деньги и для государственного бюджета нужны, а с бедного населения налогов сверх меры выживания не взять – значит, новый займ для погашения того займа, и на худших условиях (раз налицо ненадежность плательщика). В итоге оказывается, что Боливия, которая реально получила пятьсот тысяч, через пять лет выплатила уже миллион и должна еще три – а банк на биржевых спекуляциях заработал десять. Причем из тех пятисот тысяч двести ушло на личный счет диктатора и его банды, еще двести на покупку американского оружия (расход непроизводительный, дохода не приносит) и лишь сто – на развитие хозяйства, торговли и промышленности самой Боливии. Понятно, что при всем сказанном ни о каком развитии уже и речи не идет – напротив, уже и собственные источники богатства страны, как рудники, плантации, сама земля, продаются за бесценок для погашения займа и даже просто ради отсрочки выплаты процентов  по нему. А господин Батиста, кто сидит в кресле президента, пирует и жирует – его-то эти беды не касаются, а напротив – приносят доход. И если он попробует взбунтоваться, то очень скоро полетит с трона, а на его место сядет кто-то более послушный. Маркс открыл, как эксплуататоры вытягивают прибавочную стоимость из своих рабочих – точно так же проклятые гринго высасывают нас, как ненасытный паук. Вы предлагаете мне поехать посмотреть, как живут работники плантаций – зачем, если я и так это знаю? Какая медицина и образование могут быть в стране, где гринго в сговоре с посаженным ими диктатором забирают девять монет из каждых десяти, что заработали труженики? И еще говорят, что так и должно быть по закону – их продажному закону? Вы знаете, что в Гаване я был адвокатом – и рассказать вам, насколько «беспристрастен» оказывался суд в любом споре между богатым и бедным? А уж между гринго и кубинцем – тут и спора быть не могло!
– Позвольте вас поправить и дополнить, – произнес дон Педро, – как быть с тем, что в вашем сценарии на месте «гориллы» – диктатора вполне может быть (как вы сами сказали) «революционная хунта»? Которая, придя к власти, в названной же вами традиции в первую очередь заботилась о себе и собственном кармане. Да и вы, уважаемый сеньор Кастро, – что сделаете, когда победите? Вспоминается мне, что и Батиста, против которого вы направляете столь гневные высказывания, в самом начале своей карьеры искренне считал себя патриотом Кубы. Родители его были героями борьбы за независимость, сам он начинал как профсоюзный лидер, защитник прав трудящихся, и к власти пришел в свой первый президентский срок в том числе и благодаря поддержке коммунистов – да ведь и Компартия Кубы при нем легализована была. Однако он был даже тогда сторонником «умеренного прогресса в рамках законности», как один из героев чеха Гашека – считая, что при слишком резких движениях американцы тут же устроят ему или интервенцию, или переворот, а в сочетании с любовью к себе и своему карману – что ж, человек слаб, не идеален. Дальше уже стало как в другом романе, уже русского писателя: «реформы применительно к подлости», – и окончательно, то что мы видим сейчас. Насколько я помню историю Латинской Америки, тут войн было после вашей независимости как бы по пальцам пересчитать: великая Парагвайская, две перуанских, за селитру, ну и Перу с Колумбией в тридцать втором – зато военных путчей и переворотов, наверное, уже на вторую сотню пошло? Даже американцам лень всякий раз свою морскую пехоту слать для наведения порядка – удовлетворяются тем, что каждый новый правитель первым делом заверяет, что «собственность и интересы США будут неприкосновенны». Вы уверены, что когда и если победите – сами такой «гориллой» не станете?
– Сеньор, полвека назад я бы не постеснялся вызвать вас на дуэль. А сегодня лишь спрошу: какой процент «святая Лючия» намерена получить с нас за тот грузовик? Полагаете, нам неизвестно, где бывает бесплатный сыр?
– Отвечу вам словами Макиавелли: чтоб нанести вред вашему врагу, иногда достаточно найти врага вашего врага и подкинуть ему клинок в нужное время, – улыбка дона Педро напоминала оскал, – да и велика ли была цена этого сыра, уж точно не миллион из вашего рассказа. В Европе после Великой войны все арсеналы держав-победительниц своим оружием забиты доверху – трофейное просто некуда девать. У той стороны, которую я представляю, есть свой интерес против гринго – достаточно вам такого объяснения? А для вас – кто живой остался – хороший урок: убедились вы, что одного горячего желания в голове и даже оружия в руках недостаточно для победы?
– Мы должны были попытаться, – упрямо ответил Кастро, – хотя бы чтобы показать народу, что Батиста не всесилен. Что можно против него встать. Пусть и не удалось в этот раз. Это как в футболе – бежать за безнадежным мячом. Даже когда есть один шанс из ста, что удастся, что какая-то случайность сыграет за нас. Но все равно надо бежать – в следующий раз получится.
– В следующий… – сказал дон Педро. – Вот только у тех, кто возле казарм Монкада погиб, его уже не будет. И у вас, очень может быть, не было бы – если бы вы на штурм с охотничьими ружьями пошли. Если бы товарищи Мирет и Сантамария не прикрыли бы ваш отход своими пулеметами. Если бы яхты у того пляжа не оказалось. Клаузевиц изрек, что «военное дело очень простое – но воевать сложно». Вот этого очень перспективного молодого человека (тут он взглянул на Эрнесто) я десятый год учу, чтобы меньше полагался на случай. Так, у Монкада, у вас не было шанса – но вам нужен был этот урок, как шанс учесть его во второй попытке. Ради того вас и подстраховали. Еще вопросы?
(Заметка на полях.  Фидель еще не тот вождь «барбудос», вкусивший победу и окончательно сделавший выбор. А всего лишь молодой адвокат, горожанин, с некоторыми, пока еще слабыми навыками подполья, партизанской войны и организаторской деятельности. Пожалуй, Че Гевара после школы товарища Б. будет даже круче!)
(Ответ:  товарищ Кунцевич, не занимайтесь самодеятельностью! Кандидатуры вождей уже утверждены.)
– Только один, – серьезно спросил Кастро. – Дон Бельмонте, как вы думаете… Здесь, в Гватемале, – мы выиграем или проиграем?
– Я отвечу на ваш вопрос, когда мы вернемся из нашего вояжа. Если вам до того не будет уже очевиден ответ.
Следующие два месяца, с февраля по апрель, запомнились Эрнесто как продолжение его давнего мотовояжа. С разницей – что тогда они были зрителями, спешащими продолжить свой путь, а сейчас могли что-то сделать реально для этих людей. Хотя идею развернуть по всей территории сеть медицинских пунктов пришлось отвергнуть – состава миссии было для того недостаточно. Пришлось ограничиться посылкой трех-четырех рейдовых медотрядов, каждый обычно на двух больших машинах (автобусы, а чаще крытые грузовики) и двух джипах. Предполагалось, что отряды будут оказывать экстренную помощь, а тяжелобольных вывозить в столицу, где отец Франсиско развернул стационар. Реальность оказалась гораздо тяжелее.
Эти крестьяне (в подавляющем большинстве индейцы) относились к жизни и смерти, здоровью и болезни с полным равнодушием, как к судьбе. Совсем как пациенты лепрозория в Перу тогда, два года назад. Кажется, для них вообще не существовало понятия «завтра» и «вчера» – день прошел, и хорошо, следующий будет таким же. Наверное, они никогда не видели врачей, им было решительно непонятно, зачем их осматривают, дают глотать какие-то пилюли или колют в руку или иное место острой иглой. Они даже не понимали, что надо обратиться к доктору при недомогании – для них было все просто: если можешь идти работать, иди работать, а если не можешь, тогда лежи в своей хижине, пока не сумеешь встать или не умрешь; если была пара лишних монет, или излишек продуктов, то могли позвать знахаря, который совершил бы некий шаманский обряд или дал бы амулет. Причем, что было парадоксально, именно плантаторы (не все) были озабочены, чтобы их рабочая сила была более здорова – а крестьян со своих мелких наделов приходилось собирать на обследование с помощью местной власти, деревенского старосты или жандарма. И почти у каждого обнаруживалась какая-то болезнь – и очевидны были причины: хроническое недоедание и непосильный труд. Которые принимались этими крестьянами как должное!
– Партия бананов сгнила, нас поставили ее перебрать, и мы этим занимались два дня. И сеньор управляющий сказал, что за эти дни нам ничего не положено – так как товар был гнилой.
– За прошлую неделю нам заплатили вполовину. Мы пришли к конторе и спросили почему. Вышел важный белый человек и объяснил. Мы ничего не поняли – но раз нам было так сказано, значит, столько и заработали.
Как они относились к реформам Арбенса? Приходится больше работать, расчищать лес: ведь новый надел – это совершенно дикие джунгли. Урожая с которых пока нет – так что приходится идти на поклон к дону Гильермо, это наш лавочник, он в долг дает. Под половину будущего урожая… или даже половину самого земельного надела, когда его расчистят, – это зависело от аппетита означенного «дона». Который иногда был белым – но чаще таким же индейцем или метисом (несмотря на имя), вовсе не смущенным, что грабит своих же соплеменников и даже односельчан. Хотя и среди надзирателей на плантациях (именовавшихся «охраной») индейцы были в большинстве – и вовсе не отличались милосердием к таким же, как они.
Забастовки? Условия безопасности труда? А что это такое, сеньор доктор?
– Надеюсь, наши парни не придут слишком рано, – сказал мистер Дорси, управляющий одной из плантаций в провинции Исабаль, – пока эти смутьяны вырубят лес, который они считают своим. И компания еще в прибыли останется, хехе!
Однако даже гринго – бывшие в начальствующем персонале плантаций – вовсе не выглядели счастливыми. Считали себя неудачниками, ненавидели эту страну, «где правит сумасшедший диктатор-коммунист, а работники тупы и ленивы», и рассматривали свое пребывание здесь не более чем временной ступенькой в карьере. Все они были уверены, что «скоро начнется», и обычно ходили вооруженными. Иные из них (как уже было сказано) даже готовы были оказать миссии содействие – но встречались и такие, которые могли заявить:
– Вы развращаете пеонов своей неуместной заботой. Здоровье рабочей силы было бы важно в цивилизованной стране. Ну а тут человеческий материал вовсе не является ценным ресурсом, об экономии которого приходится беспокоиться. А вот о возможных беспорядках приходится думать – мне, а не вам, после вашего отъезда. Потому – давайте ваши таблетки и проваливайте: вам тут не рады!
Согласно статистическому справочнику, валовой внутренний продукт Гватемалы почти вдвое превосходил Коста-Рику. Однако на девять десятых он шел в карман «Юнайдед фрут» и ей подобных – а простым гватемальцам доставались лишь крохи, вместе с тяжким трудом и болезнями. Три миллиона населения – «если все эти три миллиона возьмут оружие и скажут нет», – да из этих трех двум с половиной глубоко безразличны президент Арбенс, революция, коммунизм и гринго! И чтобы надеяться на победу, когда с севера не так далеко Соединенные Штаты, могущие послать сюда стотысячный Корпус морской пехоты, а совсем рядом их верный пес Сомоса, только и ждущий команды «фас», – надо быть неисправимым идеалистом.
– Дон Педро, вы дьявол!
– Всего лишь деловой человек, привыкший играть наверняка, не полагаясь на риск. Ну и как вы сейчас оцениваете перспективы гватемальской революции?
– Но президент Арбенс… он на что рассчитывает?
– Арбенс? Наивный идеалист, севший играть с прожженным шулером в надежде на правила, а еще на поддержку публики. Старающийся не замечать, что у шулера в кармане взведенный кольт, а рядом уже разминают кулаки нанятые громилы, а большинству зрителей на справедливость глубоко плевать. Забывший, что президент должен быть прежде всего политиком – а уж после высокие идеи. Что ж, если у него хватит ума вовремя отречься и уехать в изгнание – может быть, останется жив.
Они снова собрались в «Сервантесе» – наступил май, начало сезона дождей. Когда дороги в Гватемале (вовсе не автострады) превращаются в грязь, по которой с трудом можно проехать. Столица не изменилась (на взгляд Эрнесто) – все то же тревожное ожидание грозы, готовой разразиться. Дождь, часто очень сильный, начинался обычно после полудня и длился до двух-трех часов, по улицам бежали бурные ручьи – а после снова светило солнце. И пели в ветвях беззаботные птички – как их называла Ильда, тесонтле?
– Мне страшно, – Ильда оглядывалась по сторонам, держа над головой зонт. – Неужели завтра нас будут бомбить? Такую красоту – как Токио или Дрезден? Мой босс вчера улетел в Майами – сказав, что вернется не раньше чем через три месяца. И другие из нашего министерства – стараются сбежать, кто куда может, лишь бы из Гватемалы. Я слышала от знакомых, что в других министерствах то же самое – почти трети сотрудников нет на месте. Все спорят, что сказал американский посол нашему президенту на этот раз. Мой друг Хесус – о нет, у нас с ним не было ничего такого, просто иногда пьем кофе после работы, – он работает в фирме гринго и рассказывал мне страшные вещи. Что когда на город налетают тысячи американских «сверхкрепостей», то меркнет солнце, а бомбы падают как дождь. И ничья храбрость не будет иметь значения – под смертью с небес, как божьим гневом. «Демократия» – этот дешевый листок, который у нас иронично называют «Голосом США» – прямо пишет: «Искренне жалко простых гватемальцев, которые неизбежно пострадают при усмирении взбесившегося коммунистического диктатора». И уверяет, что для Гватемалы лучшим выходом будет, если Арбенс уйдет сам: «До того, как мировое сообщество вынуждено будет пойти на крайние меры». У Хесуса босс был большой шишкой в ВВС США в ту войну, имеет медали за бомбежки Германии и Японии. И вроде бы он проболтался, что «атомные бомбы надо испытывать – и чем делать это на полигонах, проще спалить к чертям эту коммунистическую страну». Господи, в прошлом году они будто бы «случайно» уронили атомную бомбу на Париж, чтобы запугать французов. Та бомба не взорвалась – но над нашей страной гринго не будут столь щепетильны! Мне страшно, Эрнесто, – вдруг завтра прилетят самолеты, и ничего этого не станет, и нас не станет? За что нас собираются убивать – в чем мы провинились?
– Не решатся, – ответил Эрнесто, – выставят себя перед всем миром как бандитов с большой дороги. Кроме того, гринго все торгаши и любят считать свои доллары – а здесь еще много владений «Юнайдет фрут» и прочих. А ведь у них принцип «американская собственность пострадать не должна». Скорее, Арбенса просто свергнут. А весь шум о вторжении – для нагнетания обстановки.
– Мне бы твое спокойствие, – сказала Ильда, – милый… Мой герой!
Она впервые назвала его так – прежде вела себя с ним исключительно как с другом. Но Эрнесто помнил слова дона Педро. Пожалуй, Ильда могла быть отличной женой – для того, кто решил бы осесть на одном месте, тихом и спокойном, вроде провинции Никоя в Коста-Рике. Помогать людям, строить свой дом, растить детей, прожить долгую, счастливую… и скучную жизнь. Может, будь Эрнесто постарше, этот путь был бы и приемлем. А пока – дон Педро намекал, что Гватемала не более чем этап и главное будет дальше и не здесь.
– Прости, Ильда, – ответил он, – но я не твой герой. Скоро я уйду – а ты останешься. Найди себе кого-нибудь вроде Рохо или Феррера.
И сразу почувствовал, как на душе стало легче. Будто сбросил ненужный груз.
Ильда ничего не ответила – лишь молча повернулась и ушла под своим большим зонтом, как под крышей. А Эрнесто остался стоять под дождем. Посмотрел вслед и зашагал к «Сервантесу».

Ретроспектива 

Гватемала (столица Гватемалы). 19 мая 1954-го. Посол США Джон Перифуа и некий бизнесмен с испанским паспортом 
– Ну и как мне вас называть? Генри Бишоп – или Педро Бельмонте? Или еще парой известных мне имен?
– Бишоп я был, когда сотрудничал с вашим Госдепартаментом, еще до войны. А сейчас – моим работодателем признана фамилия Бельмонте.
– И что Ватикану нужно на нашей территории? На нашем «заднем дворе», да еще в таком месте и в такое время?
– Отец Франциско уже рассказал вам об общих целях нашей миссии. Святой престол не претендует на бренное – бананы, кофе, что тут еще на плантациях растет. Только на души паствы нашей – с этим вы согласны?
– В настоящее время самостоятельность позиции Римской церкви вызывает в Вашингтоне большие сомнения. Тем более что и раньше были прецеденты…
– Я надеюсь, это не означает, что вы всех, кто ей служит, зачисляете в коммунисты? К сожалению, с географией ничего поделать нельзя – вот если бы Ватикан был на острове посреди моря… Однако замечу, что Католическая церковь пережила всех мирских владык и все земные империи, которые считали, что ею управляют. Благодаря мудрой политике, наиболее соответствующей текущему моменту.
– «Поскольку мы вынуждены ограничить пасторскую деятельность в восточных землях, вошедших в коммунистическую зону, то должны обратить самое пристальное внимание на нашу паству по эту сторону Атлантического океана» – так сказал мне ваш святой отец. Ну а в Гватемалу-то вы зачем влезли? Вам мало того, что южнее – хотя бы Аргентины, где вы уже десять лет выращиваете ваш чай?
– Паства бывает разная – есть толпа, и есть вожаки, которые ее ведут. И обратив в истинную веру одного из них, можно надеяться, что он приведет сотни.
– Надеетесь обратить в свою веру таких, как братцы Кастро?
– Молодости всегда характерен радикализм, желание все сломать и перестроить по-своему. Но упорный труд всегда приносит плоды. И есть уже успешный результат – положительно оцененный моим работодателем и вызвавший у него веру в успех всего дела.
– Вы своего протеже Эрнесто Гевару имеете в виду?
– Бизнес. Первый рабочий образец показан инвесторам – теперь можно думать и о серийном производстве. Именно из подобного исходного материала – преобладающего на иной перспективной территории.
– Я слышал, у русских есть пословица «не тянуть, так катить»? Надеетесь вернуться в коммунистическую зону?
– Простите, но я и так сказал больше, чем имел право. Потому промолчу.
– Ну и что вы конкретно намерены делать здесь? Уж об этом знать – моя прямая обязанность!
– Всего лишь вывезти ценный товар. Ничто так не способствует смене убеждений, как поражение и крах надежд. Братья Кастро и их приятели уже оказались неудачниками у себя на Кубе, в деле у Монкада. Теперь они и здесь станут свидетелями, как их любимого Арбенса закопают – если, конечно, он не успеет сбежать. Будет жалко, если их поставят к стенке, не дав обратиться в истинную веру.
– Если вам нужен такой человеческий материал – то вы могли набрать его в Коста-Рике. Вы ведь оттуда прибыли в Гватемалу?
– Там сорт существенно ниже. Болтуны, для которых красивая поза заменяет убеждения. Такие, как Бетакур, не имеют авторитета даже в самом Сан-Хосе. А вот такие, как Кастро, – вполне тянут на заготовки для будущих апостолов.
– И куда вы их зашлете проповедовать? На Кубе их повесят в тот же день, как они ступят на землю этого острова.
– Найдется куда. Если вся Латинская Америка имеет схожую культуру и язык. И одну веру – в нашу Католическую церковь.
– Ну а от меня вы что хотите?
– «Чем больше они будут католиками – тем меньше коммунистами». В этом наш общий интерес. Однако очень желательно, чтобы лица, о которых мы говорили, оказались свидетелями грядущих тут событий – но никак не обвиняемыми на последующем процессе, а тем более убитыми без суда или пропавшими без вести. И ваше слово, ваше влияние, я полагаю, сыграет тут решающую роль.
– А если этих смутьянов расстреляют у первой попавшейся стенки? Что будет тогда?
– Святой престол будет огорчен. В чем это выразится в дальнейшем, сказать не могу – но счет обязательно будет предъявлен к оплате.
– Могу лишь обещать, что если эти лица успеют укрыться в посольстве Аргентины, Испании или какой-то иной страны, им разрешат свободно покинуть Гватемалу. Согласитесь, что я не в состоянии довести до каждого офицера повстанческой армии, что вот этих пойманных мятежников нельзя казнить.
– Все-таки вторжение? Никарагуанцы – или кто-то вроде Уокера, как сто лет назад? Я думал, будет проще – Арбенс завтра внезапно умрет, а его преемник сменит политический курс на более благоразумный.
– А вы уверены, что у Арбенса не найдется тут последователей? Поле надо будет прополоть, чтобы сорняки снова не взошли. Кто и когда – простите, не отвечу.
– О том уже полгода здесь даже на рынке говорят. Хорошо, я проинструктирую своих подопечных, чтобы не лезли в пекло. Полагаю, что тут в столице будет им достаточное зрелище.
– Очень вероятно… Сеньор Бельмонте, а отчего вы не гражданин США? Вы же вполне могли американский паспорт получить.
– «Клятвенно заверяю, что отрекаюсь от верности любому иностранному государству, власти, вере – которые были у меня до сего дня» – так ведь звучит присяга при принятии гражданства Штатов?
– О вере там не говорится.
– Вы не знаете, что такое Святой престол. У него отношение к отступникам – еще более беспощадное. Ну а я по убеждениям космополит – и сам выбираю, на кого работать. И парни в сутанах пока что меня устраивают наилучшим образом.

Ретроспектива 

Гватемала (столица Гватемалы). Отель «Сервантес», май 1954-го 
– Арбенс – предатель революции и своей страны! Продался гринго!
– Нет, он просто дурак! Верит, что мнение каких-то международных организаций для гринго что-то значит!
– А что еще ему остается? Не дразнить ягуара – когда гринго готовы вторгнуться. Если не справятся их нанятые цепные собачки.

20 мая «неизвестные бандиты» пытались взорвать поезд на линии от Пуэрто-Барриос к столице (перевозивший оружие, закупленное Арбенсом в Чехословакии и доставленное в этот порт на Атлантическом побережье, на судне под шведским флагом). В перестрелке с солдатами гватемальской армии, охраняющими груз, один террорист был убит, у солдат тоже были потери.
21 мая самолет без опознавательных знаков сбросил на столицу Гватемалы пока еще не бомбы, но тысячи листовок: «Арбенс, уходи». В дальнейшем это стало постоянным – такие самолеты появлялись над всеми городами страны, с интервалом в два-три дня.
24 мая у берегов Гватемалы начались маневры ВМС США. Во главе американской эскадры был авианосец «Франклин Рузвельт», палубные истребители с которого неоднократно вторгались в гватемальское воздушное пространство, прикрывая «неизвестные» самолеты, ведущие пока что пропагандистскую войну.
25 мая командующий ВВС Гватемалы полковник Асурдио дезертировал, перелетев в Гондурас. Как оказалось позже, он передал Армасу всю информацию по вверенным ему силам, что весьма облегчило для мятежников проведение авианалетов.
26 мая президент Арбенс отдал приказ всем подразделениям гватемальской армии отойти от границы не менее чем на 12 миль, для демонстрации миролюбия и во избежание провокаций. В тот же день представитель Гватемалы в ООН заявил, что его страна «ни в коей мере не является коммунистическим режимом и проводит свою политику, исходя исключительно из своих национальных интересов».
27 мая президент Никарагуа Сомоса, собрав дипломатический корпус, официально сообщил послам, что «полиция Никарагуа раскрыла тайный заговор Гватемалы и Москвы по экспорту коммунизма в страны Центральной Америки». И что на территории Никарагуа обнаружены тайные склады с советским оружием, арестованы заброшенные коммунистические агенты.
28 мая радиостанция «Голос освобождения» (находилась в Гондурасе, департамент Копан, финансировалась ЦРУ) сообщила о «массовых зверствах коммунистических властей Гватемалы по отношению к инакомыслящим».
В столице Гватемалы (и других городах) на домах коммунистов, лиц «левых» убеждений, профсоюзных лидеров и просто сторонников Арбенса появлялись надписи «тебе жить десять дней», «здесь живет враг гватемальского народа», «Арбенс, уходи». Этим людям присылали гробы и чучела висельников – а некоторых и избивали на улице «неизвестные» громилы.
Совет Безопасности ООН предложил передать решение вопроса о Гватемале в компетенцию Организации Американских Государств (ОАГ). СССР наложил вето, и даже некоторые из политиков США были против, считая, что «это может создать опасный прецедент – когда, например, спорные вопросы в азиатском регионе будут переданы на решение коммунистическому Китаю». 29 мая на конференции ОАГ группа стран-участников (Перу, Венесуэла, Никарагуа, Куба, Гаити, Доминиканская республика) выступили с предложением «создать межамериканские полицейские силы для восстановления демократии и прав человека в Гватемале». Что вызвало иронию даже в западноевропейских политических кругах и прессе («Сомоса и Трухильо – сторонники демократии и защитники прав человека»).
Информационное агентство США (ЮСИА) 100-тысячным тиражом распространило книгу «Хронология коммунизма в Гватемале», где режим Арбенса был изображен как «безусловно враждебный христианским ценностям и идеалам свободного мира».
30 мая президент Арбенс, обеспокоенный разгулом антиправительственной пропаганды (не только в радиопередачах из-за рубежа и сбрасываемых листовках, но и в самой гватемальской печати и сообщениях местных радиостанций) подписал указ «о введении предварительной цензуры и усилении мер по охране порядка» – которым предусматривалось, кроме контроля за деятельностью СМИ, создание отрядов народной милиции и введение комендантского часа. В части первого и второго из названных указ фактически не исполнялся – после демарша ряда высших чинов армии и правительственных служащих, открыто угрожавших мятежом. Однако же в передачах «Голоса освобождения» эти меры были названы как свершившиеся – вместе с якобы имеющимися у Арбенса «установленными из достоверных источников намерениями устроить тотальную чистку армии и государственного аппарата от неблагонадежных, с казнями и конфискацией собственности». Также сообщалось о «многомиллиардном состоянии Арбенса, нажитом на конфискации чужой собственности и хранящемся в банках США и Европы, и о случаях коррупции и злоупотреблений во время проведения земельной реформы» (некоторые из них, действительно имели место). «Арбенс – вор, коррупционер и диктатор. Арбенс, уходи!»

– Арбенс, тряпка и буржуй! Наши снова посылали к нему делегацию насчет отрядов защиты революции. Люди есть – только не мешайте и дайте оружие! То, что для «народной милиции» закупили, – и без пользы на складе лежит. А в ответ лишь заверения, что «не время» и армия сама защитит порядок!
– Надо не заявлять, а действовать! Не обещать, а бороться с врагами! Предателей революции – к стенке. Газеты и радио – за клевету закрывать. Ну а тех, кто не подчиняется, – без пощады, по революционному закону! Неужели Арбенс этого не понимает?
– Да он чистюля, законник, хочет, чтобы в белых перчатках! Из кожи вон лезет, чтобы показать «мировому сообществу», что у нас порядок и спокойствие и никаких коммунистов.
– А на кого и на что еще ему опираться? У него ведь своей партии нет! Он президент, у него власть, армия, чиновник – которые за ним по службе, а не по Идее. Вот он и может – лишь дипломатией и указами. А народ для него – не более чем толпа.
– Так ведь и есть толпа! Полудикие индейцы, живут как в прошлом веке – и даже не знают, что такое свобода, политика, какие-то права! В массе даже читать не умеют. И как ты их привлечешь?
– Есть ведь и сознательные! Те, кто в кооперативах. И даже в профсоюзе состоят. Они готовы драться – и им есть что терять!
– А сколько их – хорошо, если один из десяти. А остальным на все плевать. Землю дали – добрый хозяин. Бьет и голодом морит – злой хозяин. Родные дети мрут – значит, судьба и воля Божья. Ну и как таких – на революцию поднять?
– Люди, скинемся – у кого сколько осталось? Говорят, с 1 июня карточки на продукты введут. И деньги девальвируют – сделают кецаль новый, один к десяти прежнего. Так что на старые кецали ничего не купишь.
– Это ты по радио гринго слышал?
– Нет, по местному. И на рынке уже неделю о том говорят. Про карточки и что деньги будут изымать принудительным займом. Вы что, не видели, что в магазинах творится – с прилавков сметают все. Мука и крупа уже вдвое подорожали!
– Снова самолеты летали с листовками – совсем над крышами, ничего не боясь. У Арбенса что, истребителей нет?
– Так может, это гватемальские самолеты – долго ли знаки закрасить? После того, как главком ВВС сбежал – очень может быть. Летчики ведь все «белая кость» и в США учились. И армейские чины – что, думаешь, они всерьез будут с гринго воевать? Если завтра в Сан-Хосе высадят морскую пехоту.
– А если это будут не гринго, а «армия ОАГ»? Никарагуанцы – или какие-нибудь наемники?
– И что? Ясно же, что гринго – у них за спиной. И если эти не справятся – то гринго нападут сами.

31 мая на плантациях «Юнайдед фрут» в Гондурасе вспыхнула забастовка, в которой приняли участие больше 60 тысяч человек. В тот же день вечером Госдепартамент США во всеуслышание и официально обвинил «коммунистический режим Гватемалы» в организации беспорядков и «опасной попытке экспорта коммунизма».
1 июня отряды «Освободительной армии Гватемалы» под командой полковника Армаса (в свое время получившего образование в Форт-Ливенуорт, США) вторглись в Гватемалу с территории Гондураса. Нанятые солдаты (уроженцы Гватемалы, Гондураса, Никарагуа) были вооружены американским оружием, одеты в американскую форму и получали жалованье 10 американских долларов в день. Кроме того, в рядах «армии» были и граждане США – офицеры и специалисты, – им полагалась плата от 200 до 500 долларов в день. Численность всего этого воинства не превышала 500 человек, вооруженных исключительно стрелковым оружием – артиллерии и бронетехники не было (вопреки репортажам «Голоса освобождения»). Однако Армас мог рассчитывать на свою авиацию – в общей сложности до полутора десятков самолетов разных марок, «Тандерболты Р-47», «Мустанги Р-51», В-26, Си-47 (опять же, вопреки «Голосу», реактивных «шутинг старов» и «тандерстрайков» не было). Приказ на начало операции был отдан в такой спешке, что к первым вылетам бомбы не успели подвезти – сбрасывали ручные гранаты, динамитные шашки и бутылки с зажигательной смесью. Но уже через два дня на города Гватемалы стали падать бомбы, срочно доставленные из США.
ВВС Гватемалы на момент вторжения насчитывали всего 14 самолетов в летном состоянии. Из которых самыми боеспособными были: восемь «Тексанов АТ-6», двухместный учебный самолет образца 1935 года, со скоростью 335 км/ч (то есть даже транспортный Си-47 догонял с трудом), мог применяться в качестве легкого штурмовика (при отсутствии у противника средств ПВО – так как не нес никакой брони). Вступать на нем в бой против «мустанга» или «тандерболта» было как на довоенном биплане вроде «гладиатора» или русского «чато» И-15 против «Фокке-Вульфа 190Д». А пилоты ВВС Гватемалы (выходцы не из бедных классов) совершенно не горели желанием умирать за идеалы, чуждые им. Потому в первые дни вторжения авиация мятежников господствовала в воздухе – даже без помощи от гринго.
Для одной из «колонн» Армаса еще при развертывании случился конфуз: полиция Сальвадора (с территории которого этот отряд должен был наступать и захватить гватемальский город Хутьяпа), будучи не в курсе (где-то информация не прошла), посадила всех под арест, конфисковав все оружие, а также транспорт (пару грузовиков и джип). На следующий день, после вмешательства Госдепартамента, арестованных выпустили, однако оружие и машины так и не вернули – так что участие этой группы в последующих событиях было более чем скромным. Но остальные «колонны» Освободительной армии – перешли границу точно по утвержденному графику. Противодействия они не встретили – так как все еще действовал приказ Арбенса об отводе войск на 12 миль от границы.
Первым городом на пути ударных колонн мятежников был Эскипулас, лежащий всего в нескольких километрах от гондурасской границы.
Радио «Голос освобождения» поспешило передать репортаж «с переднего края» – о том, как «народ Гватемалы встречает своих освободителей цветами, а некоторые военные подразделения режима Арбенса переходят на сторону войска свободы». Кроме слов, в эфире были отчетливо слышны лязг танковых гусениц и рев моторов.

Мари Дюшарм, французская журналистка 

Это было ужасно! Полуживотные, дикари! Я кричала им, что я француженка, репортер и не имею никакого отношения к правительству Арбенса – а они, с пьяным гоготом, хотели обойтись со мной совершенно неподобающе, толпой!
В последний момент появился их командир, назвавшийся «сеньор Алькарас». Но я бы сказала, что испанский язык для него явно был не родной. Вырвал меня из лап этих зверей и спросил, что я делаю в этом городе. Так разве это противозаконно, для миссии Святой Церкви, передвигаться по территории страны, куда мы прибыли с визитом? На что сеньор Алькарас ответил, что «в глазах этих простых людей» (указав на сборище своих бандитов) любой, кто не выступает против диктатуры Арбенса, является его сторонником, а потому не заслуживает пощады. И что я обязана теперь, когда меня доставят в «революционный штаб», выступить по радио как свидетельница жестокой расправы правительственных войск над мирным населением Гватемалы, поддерживающим повстанцев. Я действительно видела, как каких-то людей расстреливали на центральной площади, на виду у согнанного туда населения этого города – но мне абсолютно неизвестно, кем были эти несчастные. Пока что меня отвели в постоялый двор (назвать это заведение отелем моя фантазия не позволяет) и заперли в одной из комнат, велев не выходить без дозволения – иначе, мадмуазель, никто не гарантирует вам безопасности.
Не знаю, сколько прошло времени – час, два, три. Когда запертая дверь вдруг открылась и в номер, ставший моей тюрьмой, заглянул какой-то совершенно незнакомый мне человек, одетый, как все эти «повстанцы», в подобие военной формы без знаков различия. И сказал мне на почти правильном французском, что он хочет вытащить меня отсюда и я должна идти за ним и во всем его слушаться, если хочу жить.
На улице лил дождь, что облегчило нам побег. Так как все мятежники сидели под крышей и к тому же мой провожатый дал мне плащ-дождевик с капюшоном – как я успела заметить, у повстанцев так одевались только главари и те, кто был к ним приближен. Мы с деловым видом прошли по улице до того места, где стоял джип, там к нам присоединился второй неизвестный мне, с коротким автоматом. Мы сели, завели машину и поехали. Тут лишь я вспомнила про тех, с кем приехала сюда – сеньор Лопес из министерства пропаганды и его шофер, – на что один из моих спутников сделал выразительный жест, показав, что этим беднягам уже никак не помочь.
Нас пытались остановить лишь на выезде из городка – двое бандитов с ружьями стояли посреди дороги. И я впервые увидела, как у людей головы разлетаются как тыквы, у моих спутников были пистолеты с толстыми стволами, глушащими звук. Мы поехали дальше, и тут я спросила, не будет ли за нами погони, там ведь еще стояли машины, и джипы, и грузовики. На что услышала ответ:
– Не заведутся, по крайней мере быстро. Мы доставим вас в столицу в сохранности, мадмуазель, – но, пожалуйста, помолчите!
Мужланы! После нескольких моих попыток взять интервью мне пришлось молчать почти всю дорогу. Которую мы преодолели за два или три часа (все же не асфальт и во время дождей), но, к счастью, наш джип ни разу не застрял. Мы въехали в столицу, не привлекая ничьего внимания – ужасно, ведь так и мятежники могут ворваться! – и меня высадили возле «Сервантеса», где я проживала. Причем они не спросили у меня адрес – значит, знали его?
Я спросила лишь на прощание, кого мне благодарить? Услышала в ответ:
– Военная контрразведка Гватемалы. Доброй ночи, мадмуазель!
И умчались в ночь (уже стемнело). А мне навстречу уже выбежали друзья – Карлос, Рикардо, Эрнесто! Я рассказала о своем чудесном спасении – им, а наутро еще какому-то важному военному чину с погонами, и, наконец, вот везение, после обеда следующего дня меня представили самому президенту! И я снова говорила о том, что пережила, во всех подробностях. Хотя моих собеседников больше интересовали не мои чувства, а видела ли я у мятежников танки и пушки. Кажется, мне не слишком верили – тот важный чин даже спросил, а не могло ли быть, что повстанцы прятали свою технику всякий раз, когда я могла ее увидеть? Но я видела танки на параде в Париже, в Праздник освобождения, – и знаю, как они шумят, рычат и лязгают, я бы обязательно услышала это, даже запертая в своей тюрьме. Потому я поклялась, что сама наблюдала лишь несколько десятков бандитов, на немногих джипах и грузовиках, и больше ничего. Чин с погонами предположил, что это, должно быть, была разведка перед главными силами вторжения. Тут я ничего не могу сказать – я же не офицер!
Я лишь спросила этого военного, несомненно занимающего высокую должность, – могу ли я после взять интервью у тех героев из контрразведки, которые меня спасли? Поскольку до того дня я даже не знала, что у этой скромной страны есть что-то подобное нашей Секретной службе. И была даже обижена, встретив в ответ непонимание и даже удивление – я понимаю, что это дела тайные, но разве плохо, если в Европе будут знать, что у Гватемалы есть и такие герои?
(Заметка на полях.  Вот что значит всего полтысячи личного состава на двести с лишним километров границы, т. е. фронта вторжения. Об эффективном контроле над территорией и говорить нельзя – тем более при полном отсутствии навыков гарнизонной и караульной службы. Очень характерное пренебрежение рутиной – для повстанцев, а не солдат. На протяжении всей кампании «линия фронта» была более чем проходима!)

Ретроспектива 

Гватемала (столица Гватемалы). Отель «Сервантес», июнь 1954-го 
– Арбенс что, не понимает – когда революция в опасности, надо отбросить все, что мешает, и драться без правил! Как русские большевики в семнадцатом. У Маркса ведь сказано, что «революция – это самое насильственное, самое ломающее нормы явление»!
– Арбенс не большевик. Хочет, чтобы все было «по конституции». И «что подумают о нем в мире». Есть армия – пусть она и воюет.
– Вообще, и в Европе так принято – гражданские вне войны. Это лишь у русских по-другому.
– Потому что русские – самые революционеры и есть. Ленин был у кого?
– А нам что делать? Сами бы на фронт пошли – так оружие не дают! И прямо мешают – сказав, что мы сами организоваться не имеем права, это не по закону.

2 июня одна из «колонн» мятежников решилась атаковать селение Гуалан, где был военный гарнизон – лейтенант и 30 солдат гватемальской армии. В итоге, понеся потери, армасовцы в панике отступили, бросая оружие.
В этот же день другая колонна мятежников, наступающая на Моралес, была рассеяна с воздуха атакой одиночного штурмовика АТ-6 ВВС Гватемалы. Имея потери, армасовцы и тут бежали в полном беспорядке.
3 июня мятежники пытались высадить морской десант (20 человек) в Пуэрто-Барриос (порт на Атлантическом побережье), одновременно с атакой наземной «колонны» численностью в 150 человек, наступающей с востока, с территории Гондураса. При поддержке артиллерии (одна батарея 76-мм орудий) и авиации (один штурмовик АТ-6), правительственные войска полностью разгромили врага, захватив их корабль «Сиеста де Трухильо» с грузом оружия и боеприпасов, а также взяв 20 пленных (из которых 11 – граждане Гондураса, 1 – Сальвадора). Один самолет Р-47 мятежников подбит огнем с земли, разбился при вынужденной посадке на территории Гондураса (восстановлению не подлежал).
В этот же день такой же по численности десант (около 20 человек) был высажен в Сан-Хосе. Одновременно в районе Часперино были сброшены парашютисты, с борта Си-47. И эти десанты были разгромлены – причем в уничтожении второго приняли активное участие крестьяне-добровольцы из местного кооператива, вооруженные охотничьими ружьями и даже палками и ножами. Что послужило поводом для обвинения гватемальской стороны (в ОАГ и даже ООН) в «неконвенционых методах ведения войны» со стороны Никарагуа, Гондураса и США.
Результатом всех этих боев было паническое заявление Армаса о «невозможности развивать наступление за пределы 12-мильной демилитаризованной зоны в условиях вражеского господства в воздухе».
Авиация мятежников включала в себя – 3 истребителя «Тандерболт Р-47», 4 бомбардировщика В-26, 2 транспортных (также могли сбрасывать бомбы и листовки) «Дуглас Си-47», после начала операции из США были перегнаны еще два «Мустанга Р-51». Главной базой был международный аэропорт Манагуа, столицы Никарагуа (даже не стали ради приличия летать с расчищенной площадки где-то в джунглях). Но ведь заявил Сомоса во всеуслышание, что «для борьбы с коммунизмом в Гватемале с охотой предоставит свою территорию и любые ресурсы». Формально эти самолеты числились в составе ВВС Никарагуа, однако несли гватемальские опознавательные знаки (или же не имели никаких). Никарагуанцы же предоставили кроме аэродромов еще свой наземный техсостав (и все работы по техобслуживанию), США обеспечивали поставки ГСМ, боеприпасов, запчастей, ну а пилотами были наемники самых разных национальностей (в большинстве американцы). Кроме перечисленной техники, еще наличествовали на момент вторжения один «Лайтнинг Р-38» (двухместный ночной перехватчик с РЛС), один гидросамолет «каталина» и несколько легких связных машин («сессна» и «пайпер») – которые не числились за Сомосой, поскольку были переданы армасовцам от ЦРУ еще до его заявления.
В иной реальности (знакомой нам) авиация армасовцев действовала почти в полигонных условиях. А в этой – история (с послезнанием, у вождей в далекой северной державе) немного перевела стрелку.

Григулевич Иосиф Ромуальдович. 
Из ненаписанных мемуаров 
Кончилась война – а фронт остался. Граница между миром коммунизма и миром капитала.
Меня не было в Сталинграде, я не брал Берлин. Но четырнадцать транспортов со стратегическим сырьем дла Рейха, что не дошли, взорвались и затонули в океане (и это лишь достоверно подтвержденные случаи), и пожар в порту Буэнос-Айреса, где на складе сгорели сорок тысяч тонн селитры, ожидающей вывоза в Германию, – тоже весомый вклад в нашу Победу. И, конечно, информация и организация агентурных сетей – в Аргентине, Чили, Уругвае. А когда война завершилась нашей Победой – меня ждала Коста-Рика. С высшим достижением – местом посла этой страны в Риме, представляя интересы Коста-Рики и в Италии, и при Святом престоле.
Италия после Победы вошла в ряды стран народной демократии. И Ватикан поддерживал с СССР взаимовыгодное сотрудничество (хотя далеко не все в Римской католической церкви были этим довольны). Особенно это было характерно для Латинской Америки – куда Святой престол спешил убрать священнослужителей, запятнавших себя антисоветскими взглядами и деятельностью в странах Восточной Европы. После это выльется в раскол, в создание Американской христианской церкви «антипапы» Спеллмана. Того, кто сказал пресловутую фразу: «Чем больше католик, тем меньше коммунист». Однако в 1954 году РКЦ была еще едина. И принадлежность Италии к коммунистическому лагерю весьма облегчала мне задачу координации моей работы с Москвой.
«Рассвет» – слухи о том, кто реально руководит в СССР, можно было услышать не только в Москве, но даже в Риме. Что это – разговорное обозначение Совета труда и обороны? Столь же неофициальное название «ближнего круга» товарища Сталина? Группа безымянных экспертов-аналитиков высочайшего класса, дающая рекомендации Правительству СССР? Просто дезинформация, запущенная для наших «заклятых друзей»? Широкая публика на Западе знает это слово по голливудскому фильму, где так названо подобие мирового зла или пресловутого «масонского заговора», жаждущего захватить весь мир для победы коммунизма. Ну а я в январе 1953 года, вызванный в Москву, узнал, что «Рассвет» абсолютно реален.
Те, кто знает будущее – все или его часть. Высший круг, «капитаны» – которым известна цельная картина, и которые имеют полномочия посвящать в «Рассвет» тех, кто к нему еще не принадлежит, – туда входят сам товарищ Сталин и некоторые товарищи из партийного, военного, хозяйственного руководства СССР, полный список их является государственной тайной Советского Союза, высшей степени с грифом «ОГВ». И исполнители, поставленные на конкретное направление, и получившие ограниченную информацию, необходимую для решения конкретной задачи.
– Мы понимаэм, что вы устали, товарищ Григулевич. Однако полагаем, что условия новой работы будут не затруднительны ни для вас, ни для вашей семьи. В Народной Италии вам не надо опасаться провала и ареста – впрочем, вы можете и в Москве находиться, квартира вашей семье выделена. Вы только обеспечьте результат – который в той истории был достигнут, значит, в этой проиграть мы права не имеем. Товарищ Сталин решил твердо и окончательно: Кубу врагу отдавать нельзя. Как передовой плацдарм для распространения коммунизма – на латиноамериканский театр. В той истории – такой потенциал бездарно про…ли! Когда европейские компартии обуржуазились и предали – там люди в массе еще были готовы драться и умирать за идеи Маркса и Ленина. Но в этой реальности – ничего еще не предрешено! Будущее, что мы видим там, – здесь показывает лишь тенденции, угрозы и перспективы. А насколько мы сумеем реализовать задуманное – зависит только от нас!
Верно – раз в той истории Италия была капиталистической и существовали две Германии: кроме дружественной нам ГДР, еще и оплот милитаризма и реваншизма на западе. И СССР там был заметно слабее, и в экономическом, и в военном отношении, – а вот США, наоборот, гораздо сильнее, выдоив Европу своим «планом Маршалла» и хорошо нажившись на войне. И вьетнамская война, там нанесшая сокрушительный удар по американскому могуществу, тут началась на десять лет раньше. Однако непосредственно для кубинского проекта все это, как ни парадоксально, не имело решающего значения на первом этапе. Зато несло в себе угрозу его провала.
Там  сытые и сильные США, считая себя почти что всемирным гегемоном, с пренебрежением смотрели на то, что творится у них «на заднем дворе». Фидель Кастро с отрядом сподвижников отплыл на «Гранме» с американской территории – по некоторым данным, с ведома и даже поддержки ЦРУ! Вашингтон считал происходящее – тем же, что случалось в Латинской Америке уже сотни раз: молодой, голодный и энергичный претендент свергает с трона старую, засидевшуюся и проворовавшуюся «гориллу» – диктатора – и патриотические, а иногда даже антиамериканские лозунги на знаменах таких борцов за свободу также были для той части света обычным делом. Оттого врагом кубинской революции США стали лишь после ее победы, когда Фидель посмел национализировать собственность гринго и отказался играть по американским правилам. Но и тогда в Вашингтоне принимали решения, не слишком торопясь – что дало Кубе время и возможность обратиться за помощью к СССР и получить эту помощь. В этой же реальности было опасение, что США, уже получившие несколько болезненных ударов (Китай, Вьетнам) и принужденные к обороне, будут реагировать предельно быстро и жестко (вплоть до немедленного атомного удара по Кубе и последующей оккупации), как только заметят хоть малейший «советский след» на этапе подготовки и начала революции. Потому надо было оказать кубинским товарищам помощь – но сделать это абсолютно незаметно. И эта задача была успешно решена!
Нам помогли наши недруги, сами того не желая. Куба и другие страны Центральной и Латинской Америки находились в зоне сильного влияния Католической церкви. В рядах которой зрел раскол – скрытый, пока еще был жив папа Пий Двенадцатый. Кардинал Спеллман, прикрываясь личиной «давнего друга его святейшества» и «искреннего патриота Ватикана», упорно проводил политику «чем больше католики, тем меньше коммунисты» – пока не осмеливаясь открыто выступать против СССР, но всячески расширяя влияние Церкви на удаленных от советского блока территориях (к которым относилась Латинская Америка). Что не вызывало возражений и у папы – узнавшего об отрицательных явлениях в РКЦ, распространенных к концу века («идол Будды в алтаре католического собора», «мечеть Парижской Богоматери»). И все это открывало возможности для советской стороны – после строительства социализма в Народной Италии мы имели достаточно людей, считавших себя католиками, но в большей степени коммунистами; даже часть итальянских священников утверждала, что «коммунизм солидарен с Церковью в плане построения Царства Божьего – на земле». Кроме того, СССР имел очень полезный кадровый ресурс – испанцы, вывезенные со своей родины в 1936–1939, еще в детском возрасте; иные из них, достигнув совершеннолетия, успели принять участие в Отечественной войне в рядах Советской армии и партизанских отрядов. Они, испаноязычные по культуре и могущие в Латинской Америке сойти за «своих», в своем большинстве искренне считали себя коммунистами, а СССР – своим вторым Отечеством. Наиболее способные к нелегальной работе, пройдя обучение, забрасывались на Кубу, в Гватемалу, в Никарагуа, другие страны того региона. При том что иногда мы применяли и «чужие» каналы – так, оружие для группы Кастро перед штурмом казарм Монкада было доставлено на Кубу по линии «спеллмановцев» – и исполнители были уверены, что работают не на коммунистов, а на Великий Всемирный Ватикан. Когда-нибудь обо всем этом можно будет рассказать подробно – хотя вряд ли о том снимут фильмы, слишком мало было в этой незаметной деятельности, приключений в стиле боевиков, а лишь интриги, подковерные маневры и распространение слухов, в духе Макиавелли. Когда важно было «перевести стрелки» на Церковь, но (во многих случаях) не указывать на то официально – а лишь давать след, по которому аналитики ЦРУ сами сделают выводы (за которые советская сторона ответственности не несет). Даже Лаура (моя жена и товарищ) в Риме считала, что ее муж занят лишь светскими заботами. Как раз в пятьдесят третьем родилась наша дочь Надя. Мы жили на два дома – в Риме и в Москве. Больше, конечно, в Риме – надо было держать руку на пульсе событий. Лаура шутила, что дочка вырастет полиглотом – в равной степени говоря по-русски, по-итальянски, по-испански (на языках, которые слышала с раннего детства).
Товарищи Кастро никогда не узнают, что Гватемала была «генеральной репетицией», персонально для них, – как у нас 1905 год перед Октябрем. Вопрос о перспективе нашей победы там в Москве рассматривался, и ответ был отрицательный. Поскольку в Гватемале отсутствовала по-настоящему массовая и авторитетная в народе компартия – коммунисты (Гватемальская партия труда) имели весьма ограниченное влияние среди столичной интеллигенции и студенчества, также очень малочисленных в той стране. Президент Арбенс (и те патриотические силы, что его поддерживали) были «страшно далеки от народа» и, больше того, откровенно боялись на него опереться, не доверяли народным массам, опасаясь «разгула анархической стихии». Ну а народ был в подавляющем большинстве аполитичен, не имея никаких традиций вооруженной борьбы против империализма под руководством коммунистической партии (что было, например, у народа Вьетнама). Лишь в годы президенства Арбенса были сделаны первые робкие шаги в этом направлении – в виде создания «трудовых кооперативов» и отрядов народной милиции (второе в подавляющем большинстве случаев – лишь в планах и на бумаге, однако же влияние на сознательность народных масс оказало). К лету 1954 года кооперативным и профсоюзным движением было охвачено менее десяти процентов гватемальских крестьян. Народ Гватемалы пробуждался – и скоро это проявится в долгой и упорной партизанской войне – но это будет после, когда оккупанты-гринго уничтожат все результаты арбенсовских реформ и попробуют загнать в прежнее рабство тех, кто побывал хозяином своей земли, хотя бы короткое время. И зверства американской военщины, пытавшейся подавить народное возмущение, будут вызывать лишь ненависть вместо страха – но все это будет после.
А тогда, летом пятьдесят четвертого, – Гватемала была нужна нам, чтобы стать очередной «кровоточащей раной» для США, но прежде всего, чтобы вожди будущей кубинской революции получили опыт. Как сказал один товарищ в Москве (вероятно, любитель театра): «Товарищ Б. отвечает за актеров, ну а вы – за сцену и само действие». Однако важно было «не засвечивать» кубинцев – и оттого активные операции в Гватемале (и сопредельных странах) вели уже наши люди (в большинстве из «испанцев»), их было мало, но это были убежденные коммунисты и хорошо обученные бойцы – разведчики и диверсанты. Помогало и знание будущего – например, что основные силы авиации мятежников будут базироваться в аэропорту Манагуа. В авиатехническую службу которого еще год до того был внедрен «товарищ Пабло», сумевший к июлю 1954-го привлечь к работе еще двоих местных помощников. И эта группа (самая успешная из заброшенных в Никарагуа) начала активные действия с началом гватемальской войны.
Армасовские летчики после первого дня решили отпраздновать «за успех» – не подозревая, что проданный им спирт был метиловым. Пятеро наемников мертвы, двое ослепли, еще двоих едва откачали в госпитале, но летать они уже не смогли. Один истребитель «тандерболт» был сбит гватемальцами 3 июня, но еще один, упавший в море на следующий день из-за отказа мотора, это заслуга «группы Пабло» (пилот погиб, выпрыгнуть не успел). 5 июня один из В-26, вылетевший бомбить столицу Гватемалы, взорвался в воздухе от магнитной мины, подложенной в бомбоотсек (погиб весь экипаж). 6 июня был потерян один из свежепригнанных «мустангов» (пожар в воздухе, летчик спасся с парашютом). В то же день последний «тандерболт» упал сразу после взлета (пилот погиб). 7 июня мятежники понесли самые большие потери, в полете взорвались сразу два Си-47, летевших с десантом. Вечером того же дня сгорел на стоянке еще один В-26. Наконец, в ночь на 8 июня большой пожар на складе ГСМ уничтожил свыше ста тысяч литров авиабензина.
Вероятно, товарищам следовало быть осторожнее – столь частные катастрофы привлекли внимание сомосовской контрразведки и американцев. Но надо было помочь сражающейся Гватемале – и «кто, если не мы»? Результатом действий «группы Пабло» было не только уничтожение семи самолетов – но, начиная с 8 июня, полный паралич армасовцев в воздухе: оставшиеся в живых наемники категорически отказывались летать на «этих гробах» до проведения самого тщательного расследования. А время уходило безвозвратно – именно воздушный террор был одной из важнейших частей армасовского блицкрига, когда малочисленные наемные банды боятся высунуть нос дальше приграничной полосы, то никаких воплей в эфире от американского радио не хватит, чтобы убедить хоть кого-то в столице (и президента Арбенса, и тех, кто ждал благовидного предлога для его свержения), что у мятежников «несколько бригад с бронетехникой и артиллерией, успешно наступающие на всех направлениях, встречая поддержку народа». Вашингтонским хозяевам Армаса стало очевидно, что их марионетка не справилась с работой – и надо выходить на сцену самим, несмотря на политические издержки.
«Товарищ Пабло» – его звали Энрике Риверо, он родился в Барселоне, в 1923-м, его родители были коммунистами. В тридцать седьмом он был эвакуирован в СССР, в сорок первом вступил в ряды РККА, воевал в ОМСБОН под Москвой, затем в отряде знаменитого Ваупшасова (Градова) в Белоруссии. Был убит сомосовцами при попытке ареста, 13 июня 1954 года – после того, как один из его агентов был схвачен и не выдержал пыток. Посмертно был награжден орденом Боевого Красного Знамени. Свой долг перед всемирным коммунизмом – выполнил до конца.

Заголовки американских газет в июне 1954 года  

«Гватемала – рассадник террора и анархии».
«В Гватемале злодейски убиты американцы: сколько еще это терпеть?»
«Зверства гватемальских бандитов: даже головорезы Панчо Вильи не были так жестоки».
«Банды “рабочей милиции” Арбенса – полное сходство со “штурмовым отрядами” Гитлера».
«Вся власть в провинциях Гватемалы фактически принадлежит бандитам, не признающим никакого закона».
«Коммунизм наступает: сегодня Гватемала, завтра Мексика или Куба, послезавтра на вашей улице, у вас под окном».

Ретроспектива 

Гватемала (столица Гватемалы). 16 июня 1954-го. Посол США Джон Перифуа – на аудиенции у президента Арбенса 
– Сеньор президент, я уполномочен заявить, что Соединенные Штаты Америки крайне обеспокоены случаями нарушения законности и порядка в вашей стране.
13 июня сего года в вашей стране, в провинции Исабаль, бандой неизвестных лиц совершено нападение на плантацию Перальта, являющуюся собственностью «Юнайдед фрут», при этом были убиты и ограблены граждане США. Также нам известно о многочисленных случаях бесчинств вооруженных банд, именующих себя «народной милицией» и пользующихся явным покровительством со стороны официальных властей вашей страны.
Соединенные Штаты полны решимости предпринять все необходимые меры для наказания виновных и недопущения впредь подобных преступлений по отношению к американским гражданам и мирному населению Гватемалы. И ожидают встречных положительных шагов от вашей страны. В случае же вашей неуступчивости вся ответственность за возможные последствия ляжет персонально на вас, сеньор президент.
И личный дружеский совет. Вам не кажется, что уйти добровольно и писать на покое мемуары – гораздо комфортнее, чем быть расстрелянным восставшим народом как диктатор и преступник?
У вас осталось совсем немного времени. И отсчет уже пошел!
Утром 17 июня над столицей Гватемалы появился самолет – не «Дуглас Си-47», сбрасывающий листовки, а громадный стратегический бомбардировщик В-36, опознавательных знаков не было видно, но и так общеизвестно, что «миротворцы» состоят на вооружении исключительно ВВС США. Затем все, кто смотрел с земли, увидели, как от самолета отделился какой-то предмет, над которым раскрылся парашют. Сейчас вспыхнет атомное солнце – и не будет города Гватемалы. Ведь говорили гринго – что они без всякой войны сначала сбрасывают Бомбу на тех, кто вызвал их неудовольствие, а уже после спрашивают, войну объявлять или вы сразу капитулируете, чтобы еще сотню Бомб на свои города не получить?
– Давайте лучше укроемся в подвале, – произнес дон Педро. – Лучше быть осторожным трусом…
Да что он, железный, что ли? Эрнесто было страшно, и Бенито с Хосе тоже – но бежать вперед старшего намертво вколоченная дисциплина не позволяла. И винтовки мешались без ремней – соизволили наконец выдать, разрешив добровольцам записываться в «отряды ПВО». После того как на третий день вторжения неизвестный самолет сбросил бомбы на столицу, были убитые, сгорело несколько домов. Считалось, что волонтеры этих отрядов будут дежурить на улицах, нести караульную службу против воров и мародеров, а при бомбежке – разбирать завалы, тушить пожары, спасать людей до прибытия штатных пожарных и врачей. Но к винтовке какой-то древней марки выдали всего пять патронов – «не в бой, больше не надо». И что такое винтовка против современного бомбардировщика – вот если бы «ахт-ахт», немецкую зенитку из кино!
Этот подвал – сойдет ли за бомбоубежище? Если этот каменный свод рухнет нам на головы… а дон Педро спокоен, лишь посматривает на часы. Три минуты прошло, пять, десять…
– Думаю, что уже можно выходить, – сказал дон Педро, – время, за которое Бомба должна упасть, уже вышло.
Бенито крестился и бормотал молитву. Эрнесто подумал, что в эти минуты, наверное, весь город вспоминал свои прежние грехи. Но откуда дон Педро знал – ведь гринго такие бешеные, и это всем известно!
– Видишь вон тот дом, в двух кварталах, – ответил дон Педро, – это советское посольство. И всему миру известно, что Сталин очень не любит, когда где-то обижают советских граждан. Четыре года назад такой же самолет ВВС США сбросил Бомбу на китайский Сиань, где тоже было русское посольство. Что обошлось гринго в авиабазу Синьчжун, Шанхайский порт и сорок тысяч пленных, которых русские прогнали по Пекину, как животных, напоказ. И в Вашингтоне утерлись и стерпели. Эйзенхауэр, может, и боевой генерал, но не идиот – чтобы из-за какого-то Арбенса всерьез дразнить русского медведя. Любопытно, что же они сейчас сбросили – опять макулатуру?

Этот вопрос не задавал себе лейтенант гватемальской армии Карлос Ортега – под командой которого были восемнадцать солдат и две зенитки «бофорс». После налетов «неопознанной» авиации, когда на столицу Гватемалы стали падать уже не листовки, а бомбы – пушки вытащили из арсенала и установили на холме Серрита-дель-Кармен, возвышавшемся над городом. Правда, открывать огонь дозволялось лишь по приказу военного министра – но лейтенант Ортега хорошо представлял, что такое атомная бомба. И всего год назад было, когда такой же бомбардировщик по секретной инструкции (существование которой у своих пилотов гринго категорически отрицали – но никто в мире не сомневался, что она есть) «случайно» уронил Бомбу на Париж – правда, она тогда не взорвалась, уничтожать без войны столицу Франции даже для бешеных гринго было чересчур, но на своем «заднем дворе» США всегда вели себя гораздо наглее. Сейчас не будет города – и тысяч людей, и монастыря Девы Марии на вершине холма, и его, лейтенанта Ортеги, и его жены Долорес, и дочки Мерседес, которые сейчас в своем домике на улице Сан-Карлос, и президента Арбенса, и военного министра – а эти проклятые гринго прилетят на свою базу и будут пить пиво в баре! Но тем, кто уже фактически мертв – ведь от атомного пламени тут укрыться негде! – плевать на все запреты и земные законы.
– Огонь! – взревел лейтенант. – Во имя девы Марии! Чтоб вы сдохли, проклятые гринго!
И не думать уже ни о чем – кроме как не промахнуться бы, успеть выпустить еще по одной обойме снарядов, до того как адский огонь гринго сожжет все, оставив лишь тени на земле. Сорок миллиметров, калибр маловат, все ж не рассчитаны «бофорсы» на ПВО против «летающих крепостей» – летел бы американец в десяти километрах над землей, его было бы не достать. Но подвела самоуверенность – В-36 шел на четырех тысячах метров, да еще и высота тут над уровнем моря километра полтора. И хотя не было на батарее приборов управления стрельбой и радарно-дальномерной техники, как при тяжелых зенитках, – но, видно, и правда воля свыше вместе со слепым случаем помогли солдатам, они не промахнулись! Впрочем, и цель была очень крупная и летящая не быстро.
– Мы попали! Он горит!
Полоса дыма потянулась за левым крылом бомбардировщика, хорошо видимая даже отсюда, с земли. И самолет ушел на юго-восток, кажется даже со снижением. Мы его достали! Ну а теперь пусть награждают, или разжалуют, или отдают под трибунал – плевать! Если мы все доживем до трибунала… а куда же парашют с бомбой делся? Неужели она не взорвалась – как в Париже тогда?
Контейнер упал идеально точно – на площадь Парк Централь, излюбленное место торжеств и прогулок жителей столицы. При приземлении он раскрылся, и ветер разнес тысячи листовок: «Арбенс, уходи». Еще там были упаковки жвачки (как пропаганда американского образа жизни) и тюк туалетной бумаги (как в прошлую Великую войну сбросили на какой-то город в Германии с намеком – сегодня была еще не бомбежка, а вот завтра все вы обделаетесь от страха!).

В это время бомбардировщик ВВС США, имевший собственное имя «Беатрис Блэк», летел над джунглями курсом к Панаме (ближе, чем в зоне Канала, не было авиабазы, способной принять «Миротворец»). Несмотря на отработавшую противопожарную систему, дым по-прежнему тянулся за левым крылом. До базы еще оставалась почти тысяча миль – три часа полета. Или даже больше, с учетом того, что два мотора, номер два и три, пришлось выключить. И не было никакой гарантии, что выдержат мотор номер один и два реактивных на конце левого крыла. А вести В-36, который даже без топлива и бомб весит сто двадцать тонн, при полностью вырубленных движках по одному борту (и ужасно несимметричной тяге) – это как бежать с гирей в одной руке, вытянутой в сторону. Если сейчас откажут оставшиеся слева моторы или силовой каркас крыла не выдержит пожара – то самолет свалится в крен, и кувырком до земли, даже выпрыгнуть не успеем. В ВВС США служат вовсе не трусы – но черт возьми, нам платят не за то, чтобы мы так рисковали в мирное время! Еще три часа тянуть на грани… да и посадка при таком состоянии машины становится лотереей, неизвестно, что с левыми закрылками, и проверять их работу сейчас – тогда точно свалимся. Нас ощутимо тянет влево, и дым, кажется, гуще и обильнее – парни, наши жизни явно дороже, чем самолет! Штурман, мы уже над Гондурасом, коммунистическая территория позади? Тогда приготовиться всем прыгать – и спаси нас Господь!
Все пятнадцать человек экипажа остались живы и вернулись в свою 39-ю эскадрилью 6-го бомбардировочного авиакрыла. Гораздо меньше повезло жителям двух деревень на границе Гондураса и Никарагуа, возле которых упал в лес горящий самолет – почти сто тонн алюминиево-магниевых сплавов вместе с несколькими десятками тонн оставшегося в баках бензина сработали как гигантская зажигательная бомба. Но не будет же сеньор Сомоса требовать за это компенсацию от своих североамериканских друзей и покровителей!
Бомбардировщик В-36 стоил американскому налогоплательщику почти четыре миллиона долларов. Что лишь немногим меньше потраченного на вербовку и снаряжение «армии» Армаса…

Заголовки американских газет 18 июня 1954 года  

«Самолет ВВС США, совершавший патрульный вылет в зоне гватемальского конфликта, был обстрелян с земли и сбит. Судьба экипажа пока неизвестна».
«Над Гватемалой уже убивают американцев. Сколько еще нам терпеть унижения?»

Ретроспектива 

18 июня 1954-го. Посол США Джон Перифуа 
– Сеньор президент, Правительство США настаивает на тщательном и беспристрастном расследовании инцидента и суровом наказании виновных. Если, как вы утверждаете, ваши военные действовали вопреки вашему приказу. Ну а если это не так – я вам лично искренне не завидую!
Мы еще могли терпеть, пока ваш конфликт был внутренним делом вашей страны. Но теперь жертвами оказались граждане США, состоящие на службе у Правительства США, – и это переходит все границы. Моя держава готова силой вмешаться для наведения порядка на вашей территории – если это не выходит у вас. И вся ответственность за возможные последствия – ляжет на вас лично!
Сеньор президент, вам напомнить о судьбе Наполеона Мексиканского – что с ним случилось меньше ста лет назад? Хотите себе того же? Политик должен уметь проигрывать и понимать, когда ему следует уйти. Надеюсь, вы меня правильно поняли?
В качестве первого жеста вашей доброй воли я предлагаю вам – выдать виновных в совершении этого преступления нашему американскому правосудию. Ну и компенсация, это само собой.
Что, ваша Конституция не позволяет? Так измените вашу Конституцию, черт возьми, – если вас просят о том Соединенные Штаты!

Полковник Хакобо Арбенс Гусман, президент Гватемалы  

Выступление президента страны по радио – всегда событие истории.
Он был патриотом своей страны – и желал для нее блага, но без крайностей революционной бури, без ужасов войны. Надеялся, что миром правит закон – правила, которые соблюдают даже сильнейшие. Старался не выходить за рамки этих правил, не давать повода для обвинений в бесчестной игре. Сдерживал и правых, и левых, стараясь быть посредине – и в результате оказался для одних опасным смутьяном, едва ли не коммунистом, а для других – трусом и предателем. А главная ошибка, что верил в некий всеобщий закон – не желая видеть, что там, где правит Дикий Запад, прав тот, у кого тяжелее кулак и метче кольт. Если бы у Гватемалы была своя Бомба и такие же самолеты – посмели бы гринго так себя вести? Ответ очевиден – если для гринго «коммунизм» равнозначен смертному приговору, однако же самому главному коммунисту, Иосифу Сталину, никто предъявлять ультиматумы не смеет!
Мы виноваты лишь в том, что оказались слабы. И теперь приходится капитулировать перед неодолимой силой – какой является для Гватемалы военная мощь США. Или же Гватемала превратится во Вьетнам, где уже десять лет не прекращается война, развязанная коммунистами: русское правило – всегда драться насмерть и до конца, заслуживает уважения, но требует от страны и народа страшную цену. А он, Хакомо Арбенс, – президент, но не вождь, не Боливар или Гарибальди двадцатого века, – для него жизнь и благо людей, доверившихся ему, выше любой идеи! Потому он подчинится, капитулирует, принесет в жертву свою политическую карьеру – ради того, чтобы спасти свою страну и свой народ от ужасной разрушительной войны.
Он приехал на радиостанцию в сопровождении лишь своей охраны. Но даже она осталась за дверьми студии – если бы гринго хотели его убить, то давно бы убили, но очевидно, даже у таких, как этот мерзавец и шантажист Перифуа, есть какие-то принципы. Речь не была составлена и продумана заранее – сидеть и сочинять текст своей капитуляции, чтобы это выглядело красиво, нет уж, увольте! Просто сказать то, что он думает, – и проститься. Уехать хоть в Мексику или Коста-Рику, или даже в Европу – вспомнив, что до того, как стать министром, а затем президентом, он занимался наукой и преподавал историю. На жизнь хватит – ему, жене Марии, сыну Хакобо и дочери Арабелле. Ну а в будущем… ему всего сорок один год, еще не старость – может, повезет снова стать президентом в какой-нибудь стране.
– Гватемальцы! Мой народ! К вам обращаюсь я…
Он держал в руках микрофон, слова шли прямо в эфир. Хотя и запись шла – год назад для столичной радиостанции купили аппаратуру у гринго – катушки вертятся, пишут для истории его речь. У технического персонала лица абсолютно равнодушные – завтра придет Армас, и эти будут так же крутить в эфире его речи, а также музыку гринго.
– Прощайте. Я ухожу. Надеюсь, что годы моего правления запомнятся вам как не самые худшие.
Он завершил речь и вышел из студии. Велел ехать в свою резиденцию. В Латинской Америке, куда бегут свергнутые президенты, – обычно в США, но лично ему там будет явно неуютно. Наверное, лучше будет пока в Коста-Рику, к другу Фигересу – ну а там будет видно. На улицах было необычное оживление, но из закрытого автомобиля не разобрать, о чем спорит и кричит толпа. Во дворце секретари, охранники и прислуга смотрели на президента – с сочувствием, с уважением, со страхом. Арбенс прошел в свой кабинет и стал разбирать бумаги, желая напоследок привести в порядок дела. Ведь пока он, хотя заявивший о своем уходе, не назначил преемника – и следовательно, еще исполняет обязанности президента страны!
Что там за шум? Дверь распахивается, и в кабинет врывается полковник Диас, военный министр, – в сопровождении вооруженных солдат.
– Ты арестован, Хакобо. Мне очень жаль – но так приказал посол. Ничего личного.
Что происходит?! Я же отрекся – чего еще этому наглому гринго надо?
– Ты это называешь отречением? Во всем обвинить «этих проклятых гринго», которые пригрозили тебе атомной бомбежкой и вторжением, если ты не уйдешь! «Бедная Гватемала – так далеко от Бога и так близко от Соединенных Штатов» – ты себя новым Порфирио Диасом вообразил? Посол в бешенстве – он уведомил, что в ближайшие двадцать четыре часа их морская пехота высадится в Сан-Хосе и Пуэрто-Барриос, и «молите бога, чтобы ей не оказали сопротивление». На улицах бунтующая толпа, коммунисты грабят оружейные склады, армия опасно колеблется – ты понимаешь, что гринго больше не намерены терпеть этот хаос и будут наводить порядок предельно жестоко? Нас сметут, нас раздавят, превратят в кладбище – вот чего ты добился своей глупой выходкой, решив хлопнуть дверью перед уходом!
Я не говорил ничего этого! И не цитировал того мексиканца. Как я мог желать такого для своей страны?
– Будь мужчиной, Хакобо, не лги! Твои слова слышала вся Гватемала! Ты бы еще к оружию призвал народ – впрочем, многие поняли именно так. Прости, но в интересах страны и народа… Пока посидишь на гауптвахте, ну а после, как посол решит.

Григулевич Иосиф Ромуальдович. Из ненаписанных мемуаров 

Другим нашим агентом, сыгравшим в гватемальских событиях важную роль, был «Мальтиец» – товарищ Кристиан Васкес.
Он был не из «детей Республики» – его биография похожа на Альку из рассказа Гайдара. Сын испанских коммунистов, членов Коминтерна, он родился в Москве в 1925 году. С тринадцати лет воспитывался в детском доме, ну а в сорок третьем был призван в Советскую армию, где проходил службу до сорок пятого, получив награды, орден Славы 3-й степени, медали «За освобождение Рима» и «За победу над Японией». После Победы ему было предложена работа в военной разведке СССР. С 1950 года он под «легендой» эмигранта из Испании (в тяжелые послевоенные годы эта страна не могла обеспечить работой все население, и немало испанцев уезжали на заработок или постоянное жительство в Латинскую Америку) был внедрен сначала в Коста-Рику, а затем, после победы Арбенса на президентских выборах 1951 года, в Гватемалу.
Большевики всегда понимали важность пропаганды – «своего главного оружия». Васкес, с самого начала зарекомендовав себя как высококвалифицированный радиоинженер, за три года сумел стать незаменимым на столичной радиостанции, показав умение решать любые проблемы. Он обеспечивал техническую сторону вещания, настояв (и вложившись) в приобретение самой современной аппаратуры (в которой досконально разобраться мог лишь он один). И – неофициально, но определяюще влиял на содержание эфира, следя за новинками музыкальной культуры, но также и проталкивая политику «мы гватемальцы, наши предки жили тут тысячу лет назад».
Операция «Звонок» первоначально была задумана на случай убийства Арбенса – чтобы после прозвучала его «речь из могилы», обращение к нации. Для этого в помощь Васкесу был прислан еще один товарищ из «испанцев», умеющий имитировать голос. А содержание речи легко было предсказать – с учетом текущего положения страны, угроз посла США (озвучиваемых местными проамериканскими газетами) и убеждением, что «гринго не остановятся перед атомной бомбежкой – их пилоты имеют на то секретную инструкцию» – весьма распространенным не в одной Гватемале. Запись была сделана в январе 1954-го и заперта в железном шкафу в студии, ключ от которого был лишь у Васкеса. Предполагалось выпустить ее в эфир после свержения президента – но все случилось иначе.
Разведчик должен уметь проявлять инициативу. Принимать самостоятельные решения – поскольку получить указания свыше, как правило, нет ни времени, ни возможности. Быть осторожным – но ни в коем случае не упустить благоприятную возможность, которая может открыться внезапно. Именно это произошло 19 июня 1954 года, когда вдруг стало известно, что через полчаса в студию приедет сам сеньор президент, чтобы сделать заявление.
После того, как стало известно, что жена и дети президента накануне вечером приехали в посольство Мексики, причем с багажом, – и там остались. Неужели Арбенс наконец решил дать бой, «сняв белые перчатки», – но нет, не было известно ни о каких дополнительных военно-мобилизационных мероприятиях. Зато о возможной капитуляции президента перед диктатом США говорили уже давно, и последней новостью было появление бомбардировщика ВВС США над столицей, и американский посол уже не постеснялся дать интервью, где не прямо, но явным намеком не отрицал применение «самых кардинальных военных мер» со стороны США, если Арбенс и в этот раз не уйдет. Предыдущее поведение президента, его поступки и слова также давали достаточный материал для анализа – и Васкес предположил, что темой этого обращения к нации будет объявление Арбенса о своем уходе.
И тогда товарищ Васкес решился. Достал катушку с той самой пленкой и поставил в аппарат. Это было сделать нетрудно – тем более что среди персонала радиостанции были другие патриоты, единомышленники, – но никто не знал о подлинном лице «Мальтийца», все считали его просто честным человеком, во многом обязанным этому президенту. Арбенс говорил в микрофон, и горел транспарант «в эфир», вот только звук шел не с микрофона, а с катушки – и на контроле, слушая эфир, был сам Васкес. А когда выступление завершилось, катушку с записью достали для того, чтобы поместить в архив, как положено в столь ответственных случаях – вот только, «по небрежности», она оказалась не на той полке и будет благополучно перезаписана музыкой, рок-н-роллом из Майами.
Васкес (как подданный Испанского королевства) успеет скрыться в посольстве Испании. А когда он вернется домой, его доклад ляжет в папку с грифом секретности. Так что загадка последней речи Арбенса так и останется нераскрытой – для широкой публики.

19 июня в 16 часов – полковник Диас был убит неизвестным снайпером, когда выходил из машины у Военного министерства. Стрелка не нашли – лишь брошенную винтовку, американский «спрингфилд» с оптикой. После чего в течение двух с половиной суток в столице (и не только в ней) не было вообще никакой власти.

– Это называется управляемый хаос, – сказал дон Педро, – когда любая организующая деятельность одной из сторон тут же пресекается подобными мерами другой стороны. Интересно, кто в итоге окажется главным выгодополучателем в этом балагане – Армас или какой-то пока неизвестный нам полковник? Кого посол США за высшую власть утвердит.
– Мы будем сражаться! – бросил Эрнесто. – Когда, наконец, нам не мешают! Я был у армейских складов – охрана оттуда ушла, и оружие берут все, кто хочет. Я принес три винтовки, и патронов набрал. Сейчас еще пойдем!
– Ну и дурачки! – ответил дон Педро. – Сколько вас тут наберется, несколько сотен? Пусть даже тысяча, и у каждого по винтовке. А завтра тут будет морская пехота гринго – настоящие солдаты, обученные, с броней и артиллерией, и еще авиация сверху бомбит. У вас же половина иностранцы, чужие в этой стране, а остальные городские – в лес уйти не сможете. Крестьяне вам сейчас помогать не станут – им свой интерес дороже. И что в итоге – погибнете, ничего не изменив! Ответьте – ради чего?
– Уйти – значит предать, – сказал Фидель, – предать революцию. То, ради чего мы сюда приехали. Предать нас самих. Ради чего тогда все?!
– Вы не победите сейчас. Повстанцы не выживают там, где народ не за них, запомните это, – тут дон Педро отчего-то взглянул на Эрнесто, – но умейте оценивать ситуацию. Сейчас здесь крестьяне аполитичны – но как думаете, что первым делом потребует «Юнайдед фрут» от того, кто придет после Арбенса? Правильно – отменить все результаты земельной реформы! Да еще и – газеты надо иногда читать! – выплатить компании компенсацию за все время, что она была лишена права пользоваться этой землей. То есть у тех пеонов, кто уже занял и расчистил наделы, все отберут – да еще потребуют заплатить за эти два года. А кооперативы объявят незаконными – верно, их меньше десяти процентов, но от двух с лишним миллионов это двести тысяч человек! И вот тогда не позавидую я Армасу, или кто тут сядет на президентский трон. Но это случится не сегодня и не завтра – может, через год, два, три, крестьяне думают и раскачиваются медленно. Но когда раскачаются – их уже не остановить. И вот тогда повстанческой армии понадобятся образованные офицеры и сержанты. Но будет глупо, если эти ценные кадры погибнут сейчас.
– Отступить сейчас, чтобы подняться в атаку завтра… – повторил Фидель. – Ваши слова здравы, но в них есть изъян. Отступив, трудно будет подняться снова – из тех, кто были с нами у Монкада, осталось немного. И тех, кто убоялся, отошел от борьбы – больше, чем тех, кто погиб.
– Значит, остались лучшие! – усмехнулся дон Педро. – А отсеялся шлак. Или массовка – которая прибежит толпой, когда вы станете побеждать. А вы решите, продолжить или смириться, – это зависит лишь от вас. Учитесь, запомните этот опыт. И что-то мне говорит, мы еще встретимся – возможно, в другой стране.
– Мы подумаем, – сказал Фидель, – может быть, вы и правы.
– Советую не тянуть, – ответил дон Педро, – и повторяю, не беспокойтесь за эту страну, она уже заражена революцией, и огонь тлеет, дайте лишь разгореться. Кстати, какая жалость – этой ночью неизвестные разграбили наш склад с инвентарем. Тем самым, о котором у нас был небольшой спор с отцом Франсиско на борту «Святой Марии». Причем кое-кого из грабителей опознали – это некие личности из кооператива в провинции Исабаль. Думаю, что они пока припрячут наш инвентарь – а как узнают поближе новую жизнь, то используют наши подарки по назначению. Через год или два – а пока иностранцам в Гватемале будет очень небезопасно. Так что лучше перебирайтесь в посольство Испании, Мексики или Аргентины – Коста-Рику не рекомендую, лучше выбрать страну, с которой даже гринго бы считались. И не прощаемся – до встречи, через год или два.

Морская пехота США вошла в столицу Гватемалы утром 22 июня. Встретив сопротивление лишь в двух местах – и первое было у холма Серрита-Дель-Кармен, где стояли зенитки все того же лейтенанта Ортеги (сместить и арестовать которого ни Арбенс, ни Диас не успели). С господствующей высоты отлично просматривалась панорама улиц внизу – а снаряды «бофорсов» были грозным оружием против джипов, грузовиков и даже легких броневиков и бронетранспортеров разведывательного батальона. Американцы оставили больше десяти единиц сожженной техники и (по официальному сообщению) потеряли двоих убитыми и пятерых ранеными. Зачем бравый лейтенант поступил так – а просто «сдаваться как-то…». Ну и, как свидетельствуют выжившие, первоначально предполагалось лишь обстрелять американцев и разойтись по домам – но вид горящих машин непобедимых гринго сильно поднял боевой дух, да и снаряды еще оставались, а гватемальцы даже ранеными потерь не понесли!
До той минуты, когда в небе появилась целая эскадрилья палубных реактивных штурмовиков, – и традицией гринго было не жалеть бомб и напалма. Заодно сровняли с землей старинный монастырь и три ближних городских квартала. Лейтенант Ортега погиб, из его солдат в живых остались трое. От которых и стало известно о подробностях боя – с некоторыми преувеличениями: так, один из гватемальцев утверждал, что лишь в одном месте у двух разбитых машин он через оптику ясно различил на земле больше десяти тел гринго: «Точно не залегших, а убитых или раненых». Что есть несомненная ложь проигравшей стороны – когда, как уже было сказано, американцы официально признали намного меньшие свои потери за весь бой. Равно как и, по сообщениям американских газет, среди гражданского населения было убито всего девять человек (а что после иные из газетчиков якобы насчитали полсотни разрушенных домов и утверждают, что погибших были сотни, это коммунистическая пропаганда!) – и вообще, если бы этот Ортега не проявил ненужного геройства… Так что гватемальцы сами виноваты!
Другое место, где американцев встретили пулями, было вблизи университета. В этой стычке был убит второй лейтенант КМП США Рой Макги из Трентона, штат Нью-Джерси, – и после многие известные американские газеты опубликовали фото героя, отдавшего жизнь за освобождение гватемальцев от коммунистического ига, вместе с рассказом, каким отличным парнем был этот Рой, чемпион колледжа по бейсболу, и какие отличные у него родители, и жена Сьюзен, и две милые дочки. Но никто не жалел (и даже не писал) о гватемальцах, схваченных и тут же расстрелянных как «коммунистические партизаны» – хотя рота морской пехоты ворвалась в университет более чем через час после отступления своего патруля, потерявшего командира; но какая разница, кто был причастен – пусть всем будет урок, что в американцев, освободителей, из-за угла стрелять нельзя!
Полковник Армас торжественно въехал в столицу лишь 25 июня. И приступил к обязанностям президента, хотя никто его не избирал – если сам посол США за, какое значение имеет мнение гватемальцев? Как и следовало ждать, первыми его шагами были – отмена земельной реформы, а также чистка армии и полиции от нелояльных лиц. И если до провинции кровавые руки нового режима дотянулись не сразу – то в столице с самого первого дня банды головорезов (состоящие из бывших «солдат» его наемной армии, а также срочно навербованного уголовного отребья) хватали, пытали и убивали членов Гватемальской партии труда, профсоюзных деятелей, а также тех, на кого указывали как на «лиц левых убеждений». В тюрьме не хватало места – и стадион столицы был превращен в концлагерь, это латиноамериканская традиция такая?
Бывший президент Арбенс был казнен, после пародии на суд. Однако все успевшие укрыться в иностранных посольствах сумели благополучно выехать из страны. Поскольку и Армас, и его хозяева пытались сохранить внешние приличия.
Ильда Гадеа была в числе убитых на столичном стадионе. Место ее захоронения неизвестно – как и большинства тех, кто был там расстрелян.

Эрнесто Гевара-младший (будущий Че). Снова лето 1955 года 

– Ты палубу протереть не бойся, она стальная – ну а швабру износишь, новую выдадут. Работай давай!
Год уже прошел – а Гватемала не отпускает. Ночью приходит, во снах. Эрнесто знал ответ почему – оттого, что все остальное в его жизни пока было школой, и лишь те полгода в далекой стране – попыткой что-то сделать в реальности. И этот экзамен он провалил, не совершив ничего. Не считать же медицинскую помощь, оказанную нескольким крестьянам, да хождение по улицам столицы со старой винтовкой на плече? И пусть учитель, дон Педро, не высказал никаких претензий – но разве не его слова были: «Кто желает делать, делает, а кто не желает, ищет оправдания»?
Тогда они вернулись из Гватемалы – на борту все той же «Святой Марии». Посол Перифуа сдержал слово: никто не препятствовал покинуть страну тем, кто успел укрыться в посольствах, – особенно если они были гражданами других государств. А гватемальцев хватали, бросали в тюрьмы и расстреливали – одну такую процессию Эрнесто видел сам, по пути в порт: солдаты «президента» Армаса конвоировали по улице группу арестованных, подгоняя прикладами. Кубинцы, во главе с братьями Кастро, все же послушались совета дона Педро – и тоже были среди пассажиров «Святой Марии», сошли на берег в Пунта-Аренасе, Коста-Рика. А дон Педро, Эрнесто, и шестеро его «гвардейцев» плыли до Каракаса в Венесуэле, там они пересели на другой пароход, доставивший их в Буэнос-Айрес.
«Гватемальский дневник» был попыткой – пусть весь мир узнает правду, как было. Но, к удивлению Эрнесто, в этот раз дон Педро сказал:
– Растешь, мой мальчик. И это обязательно будет издано – но не сейчас. Отчего – поверь, объясню после. Скажем так, это может очень помешать тебе сдать главный экзамен. А я очень хочу, чтобы ты его сдал!
В чем будет заключаться этот экзамен? В том, что Эрнесто по требованию своего учителя должен был с особым усердием осваивать русский язык, «чтоб Ленина в подлиннике наконец прочесть». Доходило до того, что три часа каждый день дон Педро требовал: «Со мной говоришь только по-русски». Заставлял читать не только Ленина, но и Сталина, «Краткий курс», и другие русские книги – «Молодую Гвардию» и «Как закалялась сталь». Также проверял, насколько свободно Эрнесто может говорить по-итальянски – этот язык давался Геваре намного легче, поскольку близок испанскому и французскому. А еще были и другие уроки – да и обычных тренировок, с оружием и в ближнем бою, в лесу и в спортзале, никто не отменял. В этих военных играх кроме Эрнесто принимали участие все его «гвардейцы» (числом уже до двух десятков) и даже младший брат Роберто. И сам «майор» дель Рио сказал:
– Уже что-то получается. По крайней мере, случись драться всерьез, в первом же бою вы «мясом» уже не будете.
В мае весь мир замер в тревоге: американцы бомбили Ханой, убив там кучу народа, в том числе и советских – в ответ русские ударили по сайгонскому порту, где разгружались транспорты, и по эскадре ВМС США, потопив два авианосца. Казалось, что новая мировая война, атомная вой на, уже неминуема, – но в самый последний момент президент Эйзенхауэр и русский вождь Сталин сумели договориться. Однако русские и американцы продолжали смотреть друг на друга через прицелы – и во Вьетнаме, и в Китае, через реку Янцзы… а в Европе был страх, что если завтра все-таки начнется, то полем боя (уже атомным) станет эта часть света, а вовсе не русские равнины и территория США. В Буэнос-Айрес, Рио-де-Жанейро, Монтевидео прибывали эмигранты – на время или насовсем, «у вас тут самое безопасное место, если опять война». Но поставки чая матэ уходили с плантации Матавердес с прежней регулярностью – а в конце мая дон Педро сказал:
– Собирайся в путь, мой мальчик, – повидаешь Старый Свет. Пришла тебе пора узнать, кому и где ты должен будешь сдать экзамен.
Донья Селия была встревожена – узнав, что в этот раз ее сын уезжает на гораздо более долгий срок – «возможно, на год или больше». Но дон Педро убедил и ее:
– Настало время представить Эрнесто моим друзьям. Тем, кто помогал мне и вам, все это время. Поверьте, что для мальчика это будет большим благом – вы ведь хотите, чтоб ученик своего учителя превзошел?
К счастью Эрнесто – который давно понял, что моряком ему быть категорически не дано, – океан был спокоен весь путь. Впрочем, как сказал дон Педро, в этих широтах летом шторма случаются очень редко. Так что все тяготы и лишения для молодого дона Гевары сводились к трудовому фронту со шваброй или кистью. Осмелев, Эрнесто даже сунулся было в машинное отделение – но был выгнан оттуда механиком, синьором Джакомо.
– Синьор Гевара, я ваш «Дневник мотоциклиста» читал. Был бы у нас дизель – может, и было бы вам тут что-то интересно. А с паровой машиной вам точно иметь дело не придется. И опасно тут: вон как шатуны ходят – неосторожному могут руку, а то и голову оторвать.
Ну а дон Педро внаглую блаженствовал на палубе, принимая солнечные ванны. Тем более что других пассажиров на «Принцессе Иоланте» не было – кроме экипажа только их двое. Однако Эрнесто показалось, что даже капитан, синьор Гальярди, относился к его наставнику – минимум как к равному себе. Так кто же вы, дон Педро, – бывший рядом уже десять лет, охотно учивший многим интересным вещам (которым ни в каком университете не научат), но неизменно молчащий, когда речь заходила о его прошлом? Как и подобает образованному человеку в двадцатом веке, Эрнесто Гевара был атеистом – но тут впору было поверить в слухи о «тех, кто правит миром», тайном церковном ордене, вроде масонов, розенкрейтцеров, тамплиеров, кого там еще?
– Ложь часто является одной из сторон правды, ну а правда – одной из сторон лжи, – усмехнулся дон Педро. – Думаю, что в конце этого нашего приключения ты узнаешь многое. В том числе и свое будущее, и мое прошлое. Одно могу тебе сказать сейчас: твой путь будет зависеть от твоего выбора. И никто не предложит тебе совершить что-то противное твоей чести. А пока не пришел срок – пользуйся спокойным временем, учись или отдыхай.
– А что было бы, если бы я женился на Ильде? – серьезно спросил Эрнесто. – Если вам ведомо будущее, то что записано там?
– Ты бы стал защитником бедных и угнетенных, строго в рамках законности и умеренности. Открыл бы при своей плантации лечебницу, где не брал бы платы с неимущих. Принимал бы в доме тех, кто зарекомендовал себя «левым», имел в шкафу томики Маркса и Ленина. Вел за столом разговоры и растил брюшко, умиляясь при виде своих милых детей и счастливой жены. Которая, перейдя в статус замужней дамы, быстро забыла бы о «труде на общее благо» и всецело посвятила бы себя семье. И, как в романе, «прожили долго и счастливо и умерли в один день» – если только в вашей стране не сел бы кто-то вроде дона Сомосы, при котором даже думать о неположенном смертельно опасно. Тогда – ты видел, что было в Гватемале. Где большинство казненных по приговорам военно-полевых трибуналов или просто убитых без всякого суда были вовсе не коммунисты, а «подозрительные», чья вина зачастую была лишь в инакомыслии – или кто просто под руку подвернулся. И как тебе такой выбор, мой мальчик?
– Не хочу, – ответил Эрнесто. – Знаю, друг Альберто сейчас преуспевающий доктор в Каракасе, меня не понял. Да и Рохо тоже – был с ним разговор. И для кого-то из моих «гвардейцев» тоже, наверное, после их детства предел мечтаний – найти себе рай земной. Но это будет как в Коста-Рике – идиллия, а под ногами спит вулкан. Или как у Уэллса элои – поют и танцуют под солнцем, не думая о том, что будет ночью. Хочу сам владеть своей судьбой! Только Ильду жалко – она хороший человек и никому не желала и не делала зла. Если бы мы обвенчались и она приняла бы аргентинское гражданство – наверное, тогда ее не посмели бы тронуть.
– А после ты бы встретил другую. Которой был нужен не хозяин плантации, а Команданте революции. Как в том фильме, что мы в Буэнос-Айресе смотрели.
– Это правда, что синьора Смоленцева – не только в кино, но и в жизни героиня?
– Знаешь, у русских настоящий культ героев после этой Великой войны. Высшей наградой считается Золотая Звезда – имеющих ее в СССР больше десяти тысяч. Есть те, кто был награжден дважды, – таких чуть больше ста. Единицы имеют три Звезды. Но также у русских весьма почитаются те, кого неофициально называют «апостолами», среди своих. Те, кто имеют Звезду, а также золотую медаль «За воинскую доблесть» – высшую военную награду Италии – и еще ватиканский орден Святого Сильвестра. Их всего двадцать или около того – и больше уже не будет.
– Почему?
– Потому что эти три награды получили те, кто поймал Гитлера. Взяли живым, вытащив из поезда, в котором он ехал с целым полком охраны. А до того эта же команда спасла папу римского из немецкой тюрьмы на острове в Средиземном море. И точно известно, что синьора Смоленцева была вместе со своим мужем минимум в последнем из этих славных дел. А до того была бойцом Гарибальдийских бригад – и уже тогда в ее честь была песня, которую сейчас можно услышать в Риме на военных парадах, считается, что слова сочинил сам Юрий Смоленцев, восхищенный красотой и храбростью своей героини-партизанки. Так что, наверное, та ее роль в фильме по роману прошлого века – лишь бледный отпечаток ее самой в реальности.
– Я слышал, есть еще фильмы, где она снималась? Про современность, а не прошлый век, – которые не показывали у нас в Аргентине. Хотел бы посмотреть!
– Посмотришь обязательно. В Италии, да и в Испании тоже, русское кино не менее популярно, чем у вас Голливуд.
– Отчего у нас не снимают про наше славное прошлое? Про времена Боливара – как наши страны тоже завоевывали себе свободу. Отчего мы должны у себя смотреть – фильмы о подвигах гринго? Где на экране они – люди чести. А в жизни, когда мы видим их рядом…
– Это называется пропаганда, мой мальчик. Ты еще увидишь, что они снимут про Гватемалу и Вьетнам.
– Иногда мне кажется, что я опоздал родиться. А жить бы мне тогда, в годы Освобождения.
– И кем бы ты был – мстителем в черной маске, меньше надо сказки про Зорро читать. Запомни – одиночка всегда в конечном счете проигрывает организации. И очень скоро ты обнаружишь, что политика – это нередко очень грязное и несправедливое дело, весьма далекое от того светлого образа, которое останется в веках. Но надо уметь видеть суть за внешними частностями. Возвращаясь же к нашей теме – выбрав путь Команданте, ты еще встретишь такую, как Елена из того фильма. Которая примет сначала твою Идею, а уже после тебя самого. Ведь и с Ильдой у тебя были расхождения относительно «крайностей» марксизма – в дальнейшем или они стали бы между вами пропастью, или ты бы смягчился, стал бы умеренным, о том я тебе уже сказал.
– А отчего я? А не она стала бы такой, как Лючия?
– Поверь моему опыту: я видел многих мужчин, попавших под влияние любимых женщин, – но не знал ни единой женщины, изменившей себя ради самого любимого человека. Они могут внешне это изобразить – но суть остается неизменной. Хотя возможно, я таких просто не встречал.
«Иоланта» считалась быстроходным транспортом-рефрижератором, для перевозки скоропортящихся продуктов и фруктов. Но путь почти через всю Атлантику наискосок занял больше трех недель. Ближе к Гибралтарскому проливу чаще стали встречаться другие суда, затем в небе появился американский военный самолет – и тут эти чертовы гринго, им Нового Света мало?
– Дальний морской разведчик, из Португалии летит, скорее всего, – определил дон Педро, – британский «Милитари обсервер» пишет, что самые милитаризованные государства в мире по числу солдат и военных баз относительно территории и на душу населения – это Дания, Бельгия и Португалия. Еще Окинава впереди с большим отрывом, – но это остров, а не страна. И везде из перечисленного – американцы. Касаемо же Португалии история повторяется в виде фарса – когда-то Святой престол весь мир поделил пополам между Португалией и Испанией, ну а теперь Салазар, с американскими штыками за спиной, угрожает Мадриду: «Будете плохо себя вести, мы вас завоюем». В итоге Испания, провозгласившая нейтралитет, – одновременно крупнейший покупатель советского оружия, из числа стран, не входящих в Московский договор. А ее нейтралитет гарантирован всеми великими державами – что означает, если гринго на Испанию нападут, то русские получат законное право вступиться за короля и каудильо. Это в продолжение нашего разговора – Арбенс проиграл, потому что старался быть и против гринго, но ни в коем случае не за коммунистов. А Вьетнам, союзник советских, – с «непобедимыми» США воюет уже второй год.
24 июня с «Иоланты» увидели русские военные корабли – как определил дон Педро, крейсер типа «Свердлов» и четыре эсминца. Прошли мимо на запад и скрылись за горизонтом, а через два дня, возле входа в Гибралтарский пролив, снова появились за кормой, в этот раз уже возвращаясь в Средиземное море. Эрнесто смотрел в бинокль (услужливо предоставленный капитаном) на первых советских, увиденных им (как он полагал). Зрелище его не впечатлило – в сравнении с тем, как в пятьдесят первом в Буэнос-Айрес приходила с визитом эскадра ВМС США, линкор «Монтана» (как утверждают газеты, сильнейший в мире) и больше трех десятков кораблей поменьше. Или, в кино показывали, «Коралловое море» про минувшую войну и как в кадре сотни кораблей под звездно-полосатым флагом, от горизонта до горизонта, и взлетают тысячи самолетов бомбить японцев на каком-то острове, где японская база и японский флот в лагуне, все тонет и горит – и титры в конце: «Все сцены с участием военной техники являются натурными – кинокомпания благодарит командование и личный состав Седьмого флота ВМС США», – то есть вся мощь, что была показана, это лишь один из семи (а возможно, и большего числа) флотов гринго! Которые, конечно, мерзавцы – но чертовски сильны, имеют больше всех солдат, кораблей, самолетов. Хотя во Вьетнаме им и правда так и не получается победить?
Никто на борту «Иоланты» (даже дон Педро) не догадывался о своих невидимых спутниках. Даже капитан знал лишь про график перехода, быть в указанном месте посреди океана в оговоренный срок (плюс-минус сутки), и не подозревал об операции «Сомали», переходе советских атомарин А-6 и А-9 с Севера на Средиземное море, с попутной боевой задачей сопроводить некий транспорт под итальянским флагом. Перестраховка? Но когда писался приказ, в Москве еще не знали, что наш «человек из будущего» во Вьетнаме не в американском плену, и имя Че Гевары американцам не известно – а после того, как совсем недавно американские истребители сбили над Южно-Китайским морем советский пассажирский Ту-104 рейсом на Ханой, атака «неопознанной» подлодки где-нибудь в Атлантике имела ненулевую вероятность. И Главный Штаб слегка доработал плановую операцию по усилению подводных сил ЧФ – что потребовало не только изменить время выхода встречающего отряда Средиземноморской эскадры, но и обеспечить страховку на случай отказа техники – даже посреди океана, при переходе атомарин в нескольких «контрольных точках» находились суда торгового флота СССР, ГДР или Италии, способные в самом крайнем случае оказать помощь, ну а упомянутый отряд кораблей ЧФ мог при необходимости идти в дальний поход в Атлантику (дозаправившись от танкера «Темрюк», совершавшего переход из Новороссийска в Нарвик – но в чрезвычайной ситуации вступавшего в подчинение данному отряду флота). И все это надо было рассчитать по графику, с соблюдением секретности, чтобы ни у кого не возникло вопроса, а чем так ценен этот итальянский пароход в своем обычном рейсе из Буэнос-Айреса (в случае если будущая роль Че Гевары остается тайной для США). Так что Эрнесто, драя палубу, даже не подозревал, скольких нервов стоил этот вояж иным ответственным лицам. А ведь у американских и английских подводников была практика, в мирное время встретив в море торговое судно, отрабатывать по нему «учебную атаку», понятно, без выпуска торпед – и если бы это случилось сейчас, то пополнился бы список пропавших в море без вести, поскольку командиры атомарин имели даже не дозволение, а прямой приказ топить без предупреждения любую подводную цель, «действия которой будут угрожать охраняемому объекту». Однако повезло, что дураков и наглецов не нашлось. И капитаны 1-го ранга Фисанович (в этой истории не погибший в 1944-м) и Стрижак (в Отечественную командовал черноморской «щукой») получили благодарность за успешное выполнение задания – и лишь через тридцать лет вице-адмирал в отставке Израиль Ильич Фисанович (в этой реальности умерший в почете и покое в 1996 году) в своих изданных мемуарах упомянет эпизод с охраной итальянского судна. А из тех, кто тогда был на мостике крейсера «Чапаев» и эсминцев «Свирепый», «Сметливый», «Строгий», «Суровый» – никто мемуаров не написал. Да и задача была не сложной: Средиземное море – это на три четверти наше море: наши базы тут и в Народной Италии, и в итальянской Ливии, и в Югославии, Греции, и на островах Крит и Кипр, и в Израиле (Хайфа), нет дураков здесь на советских нападать!
– Мы не будем заходить в Барселону, – сказал дон Педро, прочтя радиограмму, – а прямо в Неаполь. Так что прости, мой мальчик, знаменитый собор Гауди ты в этот раз не увидишь. Зато познакомишься с кое-чем другим. Ты ведь не против совершить мотопутешествие по СССР?

Валентин Кунцевич 

«Мушкетер» прилетает 1 июля.
Ну, если нашему герою такой ник дали – то тогда остальные двое кто, братцы Кастро? «Кандидатуры вождей кубинской революции уже утверждены» – ясно кем. Иосиф свет наш Виссарионыч текучку по управлению государством все больше переваливает на Пономаренко, ну а сам из своих рук идейное руководство (и пост генсека) выпускать не намерен. Хотя с распределением власти между Партией, Советами и госаппаратом случились у нас буквально в последний год большие изменения – но о том после особо расскажу. Пока же замечу, что история нашей страны все больше от той линии отходит – и мне в эту неизвестность придется вводить товарища Че, который тоже, если верить докладам Быстролетова (и не его одного – думаете, на плантации Матавердес других «особо доверенных» не было?), на себя «оттуда» не совсем похож. Что вместо самообразования дали ему хорошую школу и боевую подготовку вполне на уровне срочника спецназа (не путать с осназом, который в Советской армии здесь тоже остался – так называют штурмовые группы самого первого броска, с минно-саперным уклоном – ключевая разница в том, что осназ обычно у передовой работает и более тесно армейцам подчинен, его аналог у американцев, «рейнджеры» сухопутных войск, ну а спецназ – это разведка и диверсы в более глубоких рейдах и даже партизанстве во вражеском тылу). С политической подготовкой у нашего объекта труднее, все ж не мог товарищ Быстролетов («дон Педро») в открытую вести коммунистическую пропаганду в пероновской Аргентине – но основы теории заложить сумел. Ну а мне, значит, предстоит закрепить это практикой – а главное, обеспечить, чтобы товарищ Че был не только за коммунизм, но и за нас, за СССР, как за высший авторитет коммунистической Идеи. Провести его по нашей жизни не как туриста – и в то же время обеспечить, чтобы видел он то, что надо. Это при том, что происходят в советской внутренней политике сейчас ну очень интересные события! В сравнении с которым то, с чем Юрка Смоленцев разбирался в сорок девятом в Средней Азии, – это легкая разминочка. Подумаешь, в далеком Узбекистане какие-то отдельные личности вообразили себя баями и ханами! А если по всему Союзу начнется, не дай бог?
Хотя, пока Виссарионыч жив, это вряд ли! И Палыч с ним рядом, в роли «вечно второго – но незаменимого». Ситуацию под контролем удержат, успеют вовремя гайки назад закрутить; вот только новый виток репрессий – это тоже хреново, ну а главное, получим то же самое, что в иной истории, пусть не в 1991-м, а позже, и что, легче будет? А ведь жесткая вертикаль власти (и это даже Сталину сейчас ясно) именно к тому и приведет! И вот, хотя что-то уже два, три, пять лет назад начинало внедряться (в экономике), но этим летом с высокой трибуны прозвучало – как молотом по каске. Перестройка, етишь твою… вот аллергия у меня уже на это слово! – и даже содержание отчасти совпадает: демократизация, гласность, увеличение роли Советов. Но душу греет, что в экономике все совершенно по-другому. «Щекинский метод», «метод Худенко» – внедряются со страшной силой, а вот приватизации госпредприятий нет от слова совсем: зачем, если артели наличествуют, и вообще, колхозно-кооперативная собственность и в Конституции есть, и в основах коммунизма. Вот только если от этих нововведений даже иные партийные товарищи со стажем пребывают в прострации – то как мне кубинскому гостю руководящую и направляющую роль Партии показать и объяснить?
– Вергилию труднее было, – заметила Лючия, – через ад подопечного вести, а не от Москвы до Ленинграда. Да еще в сопровождении наших мотоархангелов.
– Маршрут утвержден, с местными властями согласовано, пункты остановок подготовлены, – сказала Инночка Бакланова (которой тоже надлежало сыграть в действе одну из главных ролей), – каркас смонтирован, а остальное уже вытянем на импровизации. Валентин Георгиевич, вы бы лучше свою «легенду» проработали как следует!
Да, тут самому впору запутаться, какое у меня в этот раз отчество и фамилия. В удостоверение вписано: Куравлев В. Г. (думаю, что артист, который в этой реальности и в этом году еще даже во ВГИК не поступил и, как справки наводили, служит сейчас срочную в ЛенВО, – в обиде не будет). Мотоцикл водить и чинить умею, но вот к байкерскому движению СССР еще месяц назад я никакого отношения не имел. «Архангелы» (что это за клуб, скажу после) меня и так примут без малейшего сомнения, поскольку там все свои, а Инночка еще и «казначей» – эта должность по байкерской иерархии ответственна за всю внутреннюю текучку. Правда, на этом посту она тоже недавно, с этой зимы – как стало ясно, что прежний не справляется, и тогда Инна (стоявшая у самых истоков советских байкеров вообще и «архангелов» в частности) прибрала это занятие к своим вовсе не по-девичьи твердым рукам. Ну а «председатель» в клубе отвечает сугубо за дела внешние – в том числе за авторитет клуба в глазах советских граждан и органов власти. И занимает это место у «архангелов» – Юра Смоленцев. А его прекрасная римлянка хотя никакой должности на себя не берет, но на базе «архангелов» появляется частенько и вес имеет немалый (хотя бы потому, что экипировка делается у нее в «русско-итальянской моде» – но не для одних «архангелов») – однако же водить предпочитает, когда садится за руль, все ж не мотоцикл, а свою «Победу». Как и я – хотя у мотоцикла обзор и маневренность выше, но ЗиМ комфортнее, особенно зимой или в плохую погоду.
Прибытие не в аэропорт Шереметево (которого еще нет), не на Ходынку «имени Фрунзе» (который пока еще главный воздушный порт Москвы), не во Внуково (перед самой войной открытый) и не в Быково (построен в 1933 году) – а на военный аэродром в Подмосковье. Поскольку летят товарищи не рейсом «Аэрофлота» или «Алиталии», а курьерским военным бортом – нам светиться не нужно, даже на родной таможне и паспортном контроле. Да и быстрее выйдет – так получилось, что основным самолетом ГВФ на дальних и международных рейсах стал Ил-18, а Ту-104 как-то не очень пошел, зато их в ВВС используют как фельдегерские, для срочной доставки важных грузов и высокого начальства. Ну а на местных линиях – Ил-14, Ли-2, «дугласы», Ан-2, и даже «Юнкерсы-52» (в Сибири и на Дальнем Востоке – неубиваемая машина, выдерживает самую грубую посадку и взлет, ну а запчастями камрады исправно снабжают, в отличие от иной истории). Есть еще отсутствующая в моей «родном» мире экзотика, как реактивные «Бааде» и четырехмоторные винтовые «Бреда», но это в основном у камрадов в «Люфтганзе» и синьоров в «Алиталии». Ну а Ан-10 тут чистый транспортник, в этом году в ВВС начал поступать – если выйдет после его пассажирский брат-близнец, то, наверное, под другим номером… Ну, вот, прилетели – вижу, как «тушка» садится, как ее на стоянку тянут, и солдатики трап несут, стремянку с перилами по-простому, а не лестница на колесах подъезжает, как во Внуково уже есть. Формальности я все уже решил, так что осталось лишь гостей забрать, без всякой бюрократии – зачем товарищу Че советская виза в аргентинском паспорте?
Выходят, осматриваются. С Быстролетовым я был знаком – пересекались тут в Москве осенью прошлого года, когда «дон Педро» отбывал в Европу «по торговым делам», ну а дальше по тому же алгоритму: в Испании его двойник светился, пока сам он до Неаполя, и так же, военным бортом, в СССР – ну а я тогда уже привлекался консультантом к «гватемальской» группе. И по намекам и до того Быстролетов в СССР прилетал, в отпуск и на инструктаж – и правильно, это лишь в кино Штирлиц может на двадцать лет от Родины, от жены и сына (хотя вроде нет сейчас у Быстролетова тут никого, так дух Отечества – это тоже не последнее дело). А вот товарищ Че Гевара на свой будущий образ совсем еще не похож внешне, хотя уже школа чувствуется во взгляде и движениях. Багажа у обоих немного, у Че рюкзак, у Быстролетова чемодан – так мужикам много и не надо, это наша Анна Грозная и ее подруга-римлянка в поездку берут минимум по два багажных места. Впрочем, в ЗиМе место хватит по-всякому.
Представляюсь коротко – без чина и должности. И вид у меня скромный – не в мундире, а «по-байкерски», в кожанке с эмблемой клуба. Погрузились, отбыли – и машина сопровождения за нами идет, такой же ЗиМ. Не то чтобы тут, в Подмосковье, всерьез опасались нападения американских шпионов – но положено так. Да и мало ли помощь потребуется, если, например, ДТП. И вообще, лучше уж перебдеть, чем недобдеть, – так спокойнее!
– Гостей забрал, едем на точку. Все норм!
Позывные называть не надо – там номер абонента высвечивается, да и качество связи такое, что по голосу легко узнать.
– Товарищ, скажите, это у вас телефон тут в машине? – интересуется Гевара. По-русски спрашивает, почти без акцента.
– Пока не во всех, – отвечаю я, – а только в таких, как ЗиМ. Но лет через пять, возможно, будет и в «Победах». Как радиоприемники в автомобилях – тоже ведь не сразу появились.
Кто старые советские фильмы смотрел, годов шестидесятых-семидесятых, тот может вспомнить там, радиотелефоны в машинах милиции, «скорой», и даже такси. Система «Алтай» в моей родной истории была запущена в СССР в 1963-м (на шесть лет раньше, чем в США ее аналог IMTS) – и была еще в работе в двухтысячные. В этой же истории радиоэлектроника для высшего всевидящего ока Партии столь же важна, как ракеты и атом, – и ресурсов на нее не жалеют, и внимание уделяют, и от нас ценная информация попала. В итоге сделал тот же Воронежский НИИ связи такую же сеть на метровых волнах УКВ, в этом году начавшую работу в Москве и Ленинграде, а дальше будем по остальным городам, областям и республикам расширять. А там, лет через пятнадцать, и до мобильной связи дойдет – у «Алтая» слабое место (помимо массы и габарита), что число абонентов ограничено, «сот» еще нет, одна вышка всю Москву обслуживает, и сигнал аналоговый, на телевизионной частоте. Но совершенствуется техника – транзисторные приемники и магнитофоны в продаже буквально пару лет назад появились, в журналах вроде «Знание – сила» уже запись изображения на магнитную ленту обсуждают – а ведь верно, что до войны и радиоприемники в автомобилях были редкостью, исключительно в лимузинах высшего класса, вроде нашего ЗиС-101. Товарищ Че, конечно, наш (иначе бы его здесь не было) – но, наверное, в своей Аргентине американской пропаганды насмотрелся и наслушался, что США всех круче и сильней, так пусть теперь СССР оценит.
Молчит, лишь головой крутит во все стороны. Мы наконец на шоссе выехали, на рязанскую трассу – и на скорости погнали. Тут места, войной не разоренные, немец сюда не дошел… а в общем, пейзаж самый обычный, для меня, помнившего, как это через полста лет будет выглядеть. ЗиМ идет не хуже любой тачки следующего века, если на светофорах не тормозить – а тут их нет пока, до Москвы долетели минут за сорок. Новые районы на окраине – и гость наш снова всполошился, рассматривает, ну тут даже я его понимаю. Кварталы панельных пятиэтажек – но на «хрущевки», что я видел в будущем, совсем не похожи. Во-первых, разноцветные – и красиво, и меньше вероятности, что случится с кем-то как в «Иронии судьбы», тут даже адрес называя, говорят, например, «улица Строителей, дом пять, зеленый». Во-вторых, не только «стекляшки» на первых этажах, под магазины и прочие ателье предусмотрены, но и в некоторых, во весь торец на южной стороне, такое же стекло, гидропонные теплицы – круглый год клубника, зелень или еще что-то. В-третьих, на плоских крышах как балконы для гуляния огорожены, а где-то и зимние сады под стеклом – и даже иногда с крыши на крышу мостики перекинуты, так что можно через весь квартал пройти, на землю не спускаясь. Ну и как положено, внизу скверы, детские площадки, внутри квартала школа, поликлиника, детский сад. Панельные дома в этой реальности почти сразу после войны начали строить (так что «сталинок» здесь существенно меньше), такие вот улучшенные, с оранжереями, балконами и зимними садами пошли с пятьдесят второго, первоначально как ведомственные – причем товарищи из Минобороны додумались сокращаемых из армии офицеров трудоустраивать «военпредами», кто работу принимал, так что качество постройки очень высокое. Ну а после реформы ЖКХ прошлого, пятьдесят четвертого года, такие и в собственности города массово появились.
– Товарищ, скажите, а кто в этих домах живет? – спрашивает Гевара.
– Рабочие, – отвечаю я, – советский человек безработным быть не может. Приезжает в Москву, трудоустраивается на завод и получает сначала койко-место: в двухкомнатной квартире, четыре человека. Через три года, если трудится хорошо – имеет право на отдельную комнату. Или же если семью завел и тем более дети появились. Еще три года – получает квартиру, а если с семьей, и ударник труда, то, может, и раньше. Ну а за лень, пьянство, а тем более за правонарушения, из очереди вылетает в самый конец. Действует гораздо лучше, чем как раньше было, на сто первый километр высылать.
Че не понимает. Объясняю:
– После войны так делали – тех, кто пьяница, лодырь, хулиган, но в тюрьму пока не за что, гнали вон из больших городов, чтобы «не ближе ста километров». Так городки в провинции чем виноваты – и сейчас таких асоциальных типов, сначала в самый конец квартирной очереди, ну а не помогает, просто вон, и мотай назад в свою деревню, откуда приехал. Или, если тебе охота, завербуйся на стройку на север, или на целину, или на «ассоциированных» территориях много работы, в Уйгурии или Маньчжурии. У нас все справедливо – от тебя зависит. Хочешь, учись или саморазвивайся, вон тот дом видишь, это Дом культуры, по нормативу на каждые несколько кварталов положен, чтобы в пешей доступности, там и кино показывают, и всякие кружки и секции, для тебя и для твоих детей. А предпочитаешь водку пьянствовать и беспорядки нарушать, нормальным людям мешая – то кто тебе доктор, кроме тебя самого: сам виноват.
Че хмурит лоб, пытаясь понять мой русский. Ничего, привыкнет еще! А Быстролетов молчит, серьезный – ну да, ему же сейчас, как вещи скинет, отчет писать и готовиться к докладу по всем своим делам, и завтра, или даже сегодня вечером, на ковер – пока я и будущий Команданте в «Покрышке» станем развлекаться. Вот, почти уже приехали – сейчас поворот, еще два квартала, и такая же панельная пятиэтажка – наше общежитие, она же гостиница для всяких интересных людей. Снаружи ничего необычного – а внутрь лишь те, кому надо, могут войти. И сфотографировать входящих и выходящих – незаметно не получится, так планировка устроена. И никакое безобразие не учинить – территория под контролем, тут же выскочит группа захвата. Кстати, живут в этом (и двух соседних) домах не только гости заезжие, но и народ из нашей Академии… Тамарочка Корнеева, например, и еще кто-то из «итальянской моды». И «архангелы» тоже, к которым мы сейчас поедем.
Нас тут ждали, предупрежденные, – так что заселение в квартиру прошло без проблем. Две комнаты – на «дона Педро» и Че. Вещи бросили – ну а теперь предлагаю съездить пообедать в одно очень хорошее заведение. Где нас тоже с нетерпением ждут – но о том пока промолчу.
Быстролетов отказывается – ну, твое право. Тем более он тут (в этом самом месте) не в первый раз, и в здешней столовой бывал. Ну а Команданте точно не откажется – после многочасового перелета.
Да, держи вот это. Поскольку на территории СССР без документов находиться не рекомендуется – а про твой аргентинский паспорт лучше пока забудь. Ксива с твоей фоткой, всеми подписями-печатями. Гражданин Геворкян Эрнест Дмитриевич, год рождения твой, место рождения Москва, национальность испанская. Чтоб твой акцент оправдать – а так любому знающему менту или человеку из иной Конторы ясно: из детей испанских-эвакуированных, их обычно москвичами и писали. Хотя всерьез никто у тебя документы проверять не будет, тем более в моем присутствии – если только ты сам по дури не станешь беспорядок нарушать. Было ведь, как ты на «святом» пароходе, перебрав текилы, стал бить людям морды? Здесь такое очень не рекомендую – хочешь пить, пей дома, чтоб без приключений. Ну, поехали, что ли? С ветерком отвезу, и назад доставлю.

Эрнесто Гевара. Москва, 1 июля 1955 года 

И это – Советский Союз? Терра инкогнита – великая и неизвестная страна.
Эрнесто читал книги русских классиков из маминой библиотеки. Но герои тех романов, Обломовы и Раскольниковы, чеховские герои и «лишние люди», не победили бы Еврорейх. И никогда бы не решились построить рай на земле, поставив небывалый общественный эксперимент над собой и всем своим народом.
В январе в кинотеатрах Буэнос-Айреса шел советский фильм по роману Тургенева («пропаганда коммунизма» в Аргентине была запрещена, но русская классика и фильмы вроде «Индианы Джонса» дозволены). Так героем там был болгарин, а не русский – и в конце слова звучат, «нет пока у нас в России таких людей». Или не там искали – ведь герои романов принадлежали к «обществу», а революцию семнадцатого года совершил простой народ, согласно учению марксизма?
– Коммунизм придумал вовсе не Маркс, а наш парагваец, Карлос Лопес, – говорил друг Рохо, – и не только придумал, но и реализовал, сделав Парагвай самой промышленно развитой страной нашего континента. Где не было голодных, безработных, бездомных и даже неграмотных – но не было и личной свободы: каждый парагваец обязан был делать, что ему укажут, и жить там, где укажут. Тому Парагваю просто не хватило сил выстоять против альянса могущественных соседей – ну а теперь представьте Парагвай от Панамского перешейка до мыса Горн, вот что такое СССР!
Гринго говорили, что у русских нет свободы – все должны жить в одинаковых казармах, одеваться в единую униформу vatnik, в одно и то же время всем идти на работу, туда куда прикажут, и не иметь никакой собственности – и кто нарушит эти правила, тех или казнят немедленно, или гонят на ужасную северную каторгу, именуемую GULAG; это и правда позволяет эффективно объединять усилия нации ради одной цели и экономить ресурсы, не тратя их на личное потребление – но превращает людей в бессловесных рабов. Однако же донья Селия среди прочих журналов из Европы выписывала и «Лючию», русская и итальянская мода, без коммунистической пропаганды, – но и картинки и описания жизни в СССР вовсе не были похожи на kolhoz, как утверждали гринго. Разница между элитой и народными массами, подобно тому, что есть при эксплуататорском строе? Однако из того, что было слышно о СССР сейчас, в воображении Эрнесто возникал образ железной империи, похожей то ли на древнюю Спарту, то ли на пуританскую диктатуру Кромвеля – когда служение ради общей победы ставится выше собственной жизни, семьи, богатства, и те, кто во главе, обязаны первыми показывать пример.
В итоге Эрнесто решил, что проще будет не ломать голову заранее, а внимательно смотреть и слушать – и в конце самому сделать выводы. Как учил его дон Педро, говоря:
– Научить драться, стрелять, бегать по лесу – можно любого, кто не немощный и не калека. А все замечать, запоминать, анализировать – и принимать решения, и ответственность за них нести – это уже уровень не рядового «гвардейца», а Команданте.
Так кто же в действительности – тот, кто заменил Эрнесто родного отца? Не хотелось обвинять дона Педро во лжи – но еще меньше верилось в наличие здесь его друзей с такими возможностями: подобное даже для Латинской Америки (где личные связи значат очень многое) было бы чересчур. Полет на русском военном самолете (из Италии, другой совсем страны), и ведь там их явно ждали, и лишних вопросов никто не задавал. Здесь в «ужасной тоталитарной диктатуре» отсутствие всяких формальностей и даже фальшивый паспорт (с его, Эрнесто, фотографией) уже готов – когда в Аргентине, чтобы получить паспорт с гражданством, это вопрос не одной недели даже для очень важного и богатого иностранца. И этот русский друг дона Педро – пожалуй, они и правда были знакомы прежде – явно очень важная персона, судя по его автомобилю с радиотелефоном и второму такому же, с телохранителями, – в Аргентине такое мог себе позволить разве что министр или генерал! Но он вел себя как с равными (не только с доном Педро, что еще можно было понять, но и с ним, Эрнесто Геварой) – или у русских тоже принято «друг моего друга – мой друг»? Информации пока мало – первый день в этой загадочной стране. В другом полушарии Земли – это что ж выходит, родная плантация Матавердес где-то под ногами, если через центр планеты смотреть? Глобуса нет под рукой, чтобы такое представить.
Шоссе отличное – вопреки кому-то из русских же классиков, сказавшему что-то о русских дорогах как одной из двух великих бед. И машин много, вполне современного вида – в отличие от того фильма гринго, где сюжет в России, и ездят исключительно на лошадях, и даже на собаках, а если в кадре автомобиль, то обязательно американской марки. Кстати, этот автомобиль, в котором сейчас едем – оказывается, русский, и изготовление, и конструкция, хотя похож на «паккард». Вот уже Москва – и никакого военного поста на въезде (с проверкой и досмотром всех проезжающих). И вполне приличные городские кварталы – у русских нет фавел! Вот это потрясение!
В Латинской Америке фавелы – это обязательная часть любого города (за исключением самых мелких). Поскольку любой крестьянин (в свободной стране живем!) имеет свободное право уйти со своей земли в город в надежде, что найдет тут хорошую работу. Нашел он ее или нет – ему надо где-то жить, и потому власть не препятствует свободному праву где-то на окраине (чтобы не оскорблять взор чистой публики), соорудить себе укрытие от непогоды из любого подручного материала: обрезков досок, железа, фанеры, палок, земли, даже тряпья. Конечно, там нет электричества, водопровода, и нечистоты прямо между лачугами текут, нет ни школ, ни больниц, и даже полиция туда не суется без самой крайней необходимости, а когда целые гектары таких фавел сносит стихийным бедствием вроде наводнения или урагана, это никого не беспокоит, поскольку жизнь обитателя фавел и его семьи стоит не дороже, чем у уличного пса или крысы. Но считается, что это справедливо, как исходный уровень для пути наверх: ведь «каждый чистильщик обуви, при усердии и умении, может стать миллионером» – а Церковь учит, что «все наши невзгоды – это испытания, которые посылает нам Господь». А у советских, выходит, все намного реальнее: хорошо работай, и через сколько-то лет получишь свой собственный дом, и можешь получить образование, стать большим человеком – инженером, врачом, учителем. Неужели им удалось приблизиться к осуществлению мечты о рае на земле?
– Поехали! – сказал Валентин, друг дона Педро. – Пообедаем, и с хорошими людьми тебя познакомлю.
Это был еще город, или уже где-то за ним – асфальт, но тротуаров нет, по сторонам заборы, за ними строения заводского вида. И железная дорога рядом – которую они по эстакаде пересекли. После спуска поворот направо, железные ворота открыты, узкий проезд, слева что-то производственное – а прямо впереди двухэтажное здание красного кирпича, к нам торцом, слева рядом еще одни стальные ворота, и на балке вместо вывески автомобильная шина висит. Эти ворота были заперты, но Валентин посигналил, и сторож поспешил открыть. В длинном дворе ряд мотоциклов и пара автомашин, джип и «Победа», справа дверь, у которой двое стоят, в таких же кожаных куртках с эмблемами, курят. Проехали мимо, на задний двор, там обширная площадка, у забора ряд гаражей, еще один выезд (запертый) в дальнем конце двора, и тоже машины стоят – грузовик и пикап-эвакуатор с крановой стрелой. В торце здания, выходящем во двор, громадные ворота, распахнуты настежь – оттуда слышны звук работающих станков и удары по металлу.
– Вот это и есть «Покрышка», – произнес Валентин, – производственная артель по ремонту мотоциклов и автотехники, хотя мотоциклы основное, а четырехколесное – только по выбору. И штаб-квартира нашего клуба, членом которого я имею честь состоять. Сначала с делами разберемся – а после удовлетворим голод.
Они вышли из машины, направились внутрь здания. Это действительно был как заводской цех, а заодно и склад, на стеллажах вдоль стен. Сразу за воротами Эрнесто и его спутника ждали четверо – в том числе две женщины, к удивлению Гевары, причем одна из них оказалась тут главной.
– Инночка, привет! – сказал Валентин. – Позволь представить нашего испанского друга, о котором вчера был разговор. Техника готова?
– На выбор, два экземпляра, – был ответ. – Что предпочитаете, «ижа» или фрица?
Решили попробовать оба. Механики (откликавшиеся на странные имена «Финн» и «Репей») выкатили мотоциклы, русский и БМВ. Эрнесто тут же во дворе завел, сделал круг (благо места хватало). Выбрал немецкий – просто потому, что эта же марка, хорошо знакомая, была у него в том давнем путешествии три года назад. Хозяева отнеслись к выбору Гевары вполне нормально, предложили пройти в столовую. Та самая дверь сбоку, в проезде, – за ней настоящий банкетный зал, как в ресторане: столики, барная стойка, бильярдный стол, даже эстрада наличествовала и свободное место перед ней, хоть танцуй. И проход справа – за которым лестница наверх.
– Там у нас гостевые комнаты. Все ж мы – «архангелы», а не кто-то. Первый мотоклуб Москвы – и, считай, всего СССР.
Расположились за столиком у окна – Эрнесто отметил, что Валентин, не задумываясь, сел так, чтобы видеть обе двери. От стойки подошла девушка, спросила, что будете кушать. Валентин ответил:
– Лично мне – пять новых покрышек и две фары. Товарищу – что сейчас выберет из меню. И еще наши дамы сейчас подойдут.
Эрнесто удивился – но оказалось, что так на русском мотожаргоне называются сахарные пончики и яичница-глазунья. И для остальных блюд тоже были свои обозначения. Так, венские колбаски – это «глушители», а спагетти – «проводка». Для того, чтобы в разговоре отличить «своих»?
– Не только, – ответил Валентин, – но и просто короче. Как у вас же в Аргентине у аборигенов Огненной Земли в языке есть особенность впихивать в одно слово смысл долгой фразы – мне вот запомнилось: «взгляд между двумя людьми, в котором выражается желание каждого в том, что другой станет инициатором того, чего хотят оба, но ни один не хочет быть первым», и это все на языке индейцев ягана будет Mamihlapinatapai, вот язык сломаешь. В сложной ситуации бывает полезно даже полсекунды сэкономить – когда надо своему «второму номеру» что-то передать.
– Вы воевали? – спросил Эрнесто. – И бывали у нас в Аргентине? Хотя, сколько я знаю, индейцы яхана больше в Чили живут.
– У вас не приходилось – пока. Европу всю прошел, в Китае был, в Африке… Про индейцев – слышать довелось от тех, кто там был. И запомнилось – мало ли куда еще судьба занесет.
Верно – мог ли сам Гевара подумать еще пару месяцев назад, что окажется в России? Причем дон Педро делал намеки, что этот вояж прямо связан с таинственным будущим «экзаменом». Ощущение тайны, вопрос без ответа… И спрашивать бесполезно – в лучшем случае услышишь туманный намек. Хотя дон Педро обещал, что в конце этого путешествия Эрнесто все узнает!
– О, вот и наши прекрасные дамы наконец явились! – сказал Валентин.
Эрнесто обернулся. К их столику от двери шли – впереди та, что распоряжалась в мастерской, Инна, как ее представил Валентин, «казначей» клуба, только сейчас она была в платье, а не в кожаном костюме. За ней та, которую Гевара тогда не рассмотрел, она поодаль стояла, в тени, и ничего не говорила, лишь смотрела, и одета была не по-рабочему, в накидке и в шляпке с вуалью. Здесь, на свету, она вуаль откинула – и Эрнесто едва не свалился со стула.
– Сеньора Смоленцева?!
– Тоже член нашего клуба, – произнес Валентин, доедая яичницу. – Лючия, привет. Вижу, вас представлять друг другу не надо – так что можно по-простому, «без чинов». Тамара, заказ прими! А Юрка будет?
– Нет, у мужа дела, – ответила та, чей портрет, вырезанный из журнала, дома висел на стене у доньи Селии, и еще у нескольких сеньорит, знакомых Геваре по Буэнос-Айресу, – но у меня нашелся свободный час, чтобы заглянуть к своей подруге. И посмотреть на будущего Команданте – я ведь, к сожалению, с вами не еду. Мотоцикл водить умею – но это не мое.
– Объясните мне, что происходит? – решительно заявил Эрнесто. – Что меня так называет тот, кто стал моим наставником и отцом, это его воля. А вы говорите так, словно это мое будущее – как вы можете это знать? Отчего все говорят мне о каком-то испытании, экзамене? Я не супергерой из американского фильма – а всего лишь врач Эрнесто Гевара из Аргентины, мне уже двадцать семь лет, и я не совершил в своей жизни абсолютно ничего, никого не спас, никому не помог, и даже в Гватемале был не более чем зрителем. Кто и к чему меня готовит – мне кажется, я имею право это знать?!
– Сеньор Гевара, – ответила Лючия, – вы коммунист? Или, как мне говорили, по крайней мере, считаете себя им?
– Если можно быть коммунистом, не вставая с дивана, – усмехнулся Эрнесто, – да, учение Маркса мне глубоко симпатично. Да, я прочел много книг – и Ленина, и даже «Краткий курс» вашего вождя Сталина. Но я не состою и никогда не состоял ни в какой партии, а главное, не сделал в подтверждение своих убеждений абсолютно ничего. А ведь Ленин писал, что «нам не нужны попутчики, коммунисты лишь на словах – член Партии лишь тот, кто делает конкретное дело в одной из партийных организаций» – так, кажется, написано? Я видел, как живут простые люди у нас в Аргентине, и в других странах – и думаю, что коммунизм в наибольшей степени подходит для того, чтобы улучшить их жизнь. Гватемала казалась мне подходящим случаем наконец сделать что-то полезное – не получилось. Так коммунист ли я?
– Я считаю себя русской коммунисткой и итальянской католичкой, – сказала Лючия, – и в качестве последней хожу на исповедь. И мой духовник отец Серхио считает, что коммунизм – это тоже разновидность религии. Но если Рим – центр католической веры, к святыням которой со всего мира едут паломники, – то что тогда является святыми местами коммунизма, и где они находятся? Взгляните на свое путешествие так, сеньор Гевара: как на паломничество к святым местам коммунистической Идеи. Не просто приехать и увидеть – а что-то понять, изменить в себе. Мне кажется, Валентин, которого я и мой муж знаем уже десять лет с самой лучшей стороны, очень подходит на роль вашего проводника. Ну а после вашего возвращения вам откроется все, что пока скрыто от вас. Вы думаете, знать свое будущее – это благо?
Эрнесто кивнул. Ответ казался ему очевидным – ведь знание всегда лучше неизвестности!
– Когда я узнала свое будущее, мне было очень страшно, – сказала Лючия, – и я даже не знаю, выдержала бы я, не будь рядом Юрия. Мой муж открыл мне простую истину: наше будущее не предопределено, а зависит от нас. Вам так хочется узнать, от чего вы умрете, сеньор Гевара, и когда это случится – а готовы ли вы сейчас, узнав это, не только изменить свое будущее, сохранив свою жизнь, но и совершить то, что вы могли сделать и не успели? Подумайте над этим – и вспомните, когда придет час. Большего я вам пока сказать не могу. Лишь предупредить – настоятельно рекомендую вам, во время вашего паломничества, не открывать своего настоящего имени. Иначе – вам будет намного труднее сделать то, что предстоит. Вплоть до вашей смерти – мы знаем и можем многое, но мы не всесильны. Тем более в том полушарии этой планеты.
– Этой планеты? – повторил Эрнесто. – А вы что… не отсюда?
Лючия лишь улыбнулась:
– Меньше надо читать низкопробной американской фантастики, сеньор! Обо всем узнаете – но не спешите.
В зале прибавилось народу – как сказал Валентин, «вечер, нерабочее время». Спутника Гевары тут хорошо знали – подходили к столику, здоровались – с ним прежде, чем с «самой Лючией»! Вот уже за соседним столом расположилась компания – откликались на имена Тюлень, Леший, Генерал, Гвоздь. Вот и гитара откуда-то появилась, пели сначала про город Севастополь, затем про «лабиринты прошедших эпох», а после и Валентин взял музыкальный инструмент и исполнил:

Кто пойдет за изорванным знаменем
Драться за последний рубеж.
Защищать бесполезные знания
И нелепость белых одежд.

Спиртного на столах не было – «как же можно, после этого в седло». Гевара смотрел и слушал внимательно. Оказывается, многие, или даже все из присутствующих, воевали – причем, судя по отдельным словам, не только на той, Великой войне, но и после. Да и Валентин – что делал в Китае и в Африке? Что же это за клуб такой – впрочем, будет еще возможность узнать, ведь та четверка, что рядом, как сказала Инна, «все с вами едут». Попутно Гевара узнал много о русских байкерах вообще.
– Клубы во многих городах есть. И «дикие», кого и клубами не назвать, просто компашки, по общему интересу беседовать и друг дружке помогать. И те, у кого порядок – наличествует иерархия: актив (он же руководство), полноправные члены, кандидаты, друзья, – обычно у таких и постоянная база есть. Самые серьезные клубы, уже официальные: работают в тесной связке с советской властью, имеют от нее поддержку. Ну и есть просто «махновцы», анархия – мать порядка, но их настоящие байкеры не любят, поскольку те, случается, и в уголовке бывают замешаны, и вообще ведут себя как на Диком Западе. А большие клубы меж собой дружат – хотя бы потому, что на месте сидеть скучно, и в отпуск собраться компанией и совершить пробег на юг, или по иным хорошим местам, обычное дело – и как бы тут было, если территорию делить? Конечно, на чужой территории хозяев уважать принято.
– Герб наш на стене – по названию. Мы ведь только в разговоре «архангелы», а официально надо было что-то менее религиозное, и чтоб «Россия – Италия». Вот и придумали: «Рим 3». Нижняя красная полоса с зубцом символизирует кремлевскую стену, над ней белое и зеленое пополам. У дружественных к нам ленинградцев – клуб «Аврора», золотой трехтрубный силуэт на бело-синем фоне. Считается, если клуб эмблему завел, то это как претензия на вступление в ряды серьезных байкеров, уважаемых всеми. Хотя даже у «махновцев» не у всех есть знак, «1 %» в ромбе – что нас вот столько, но мы есть. Ну и среди них тоже нормальные ребята встречаются иногда.
– Матчасть, ну сам видишь. И наша, и немецкая, и итальянская, и чешская – на любителя. Наша все ж предпочтительнее – с запчастями чуть легче. Хотя и от камрадов добра тоже навалом. Ну и бывает, заключаем с заводом, с тем же Ижмашем, или из Подольска, договор на испытания новой модели – какие выявятся замечания и недостатки. Из новых Минский завод хорошие машины делает, а вот львовские плохи, с ними лишь по городу ездить. Еще «ковровцы» у нас известны – но лишь как «мой самый первый», потому что самый дешевый и легкий, но по сути как мопед. Если желаешь, мы тебе нашу коллекцию покажем – там такое увидишь, что даже в Политехническом музее нет. А сколько всего через наши руки проходило… Мы ведь не только клуб, но и авто- и моторемонт – там, снаружи. Нас вся мотоциклетная Москва знает – и обращаются, когда надо. И те, кто сами ездят, в клубах не состоя, – и клубы победнее, у кого такой базы нет.
– Соревнования? Бывают. И не только гонки. Но и – проехать там, где, казалось бы, и пешком не пройдешь. Хотя это рисково – и лишь для очень умеющих.
– Мотороллеры? Тут тебе сначала про экипировку надо рассказать. Вот есть «малый» мотокостюм – это то, что на мне: куртка из «чертовой кожи», поначалу это американские летчицкие были, теперь и наши научились делать. И все – шлем постоянно не носишь, к седлу пристегиваешь, когда на стоянке, ну еще в дождь и грязь можно на ноги краги из той же кожи быстро нацепить, опять же, исключительно в седле. Этого хватает, чтоб ездить по городу и рядом – и что немаловажно, в таком прикиде вполне допустимо хоть в «Метрополь», хоть в консерваторию. А «полный» костюм – это уже кожаный комбез, или к такой куртке еще и штаны, да с жесткими наколенниками – и при падении спасают, чтоб ногу не покалечить, и технику чинить удобно в полевых условиях. Однако в таком виде в культурное заведение даже для парней считается не комильфо – а для девушек тем более: вот, даже наша Инночка решила переодеться, а ведь здесь в зале все свои. Потому девушки предпочитают, если по городу ехать, да еще надо в какое приличное учреждение зайти, то на мотороллере, его и в юбке вести не проблема. А «Веспу» в Москве купить даже проще – спрос на них меньше, чем на мотоциклы.
Сеньора Смоленцева слушала и молчала. И лишь спросила, когда разговор чуть поутих:
– Сеньор Гевара, у себя дома вы танцевали танго?
Конечно же, танцевал. Представитель «золотой молодежи» Аргентины, принадлежавший к одной из старейших и знатных аристократических семей (притом и весьма богатой, стараниями дона Педро), да еще прославившийся своим романтическим путешествием на мотоцикле, а после еще и поездкой в бунтующую Гватемалу – не мог не быть вхож в лучшие дома Буэнос-Айреса. Где на светских мероприятиях танго был столь же обязателен и популярен, как в Европе вальс.
Лючия обернулась к парням за соседним столиком, что-то тихо им сказала. Двое сразу вскочили и почти бегом направились к эстраде, там уже был готов магнитофон, надо было лишь сменить катушку с пленкой. И вот зазвучала музыка аргентинского танго.
– Сеньор Гевара, вы меня пригласите?
Сочту за честь, сеньора Смоленцева. Но… вы знаете, что такое танцевать танго с мужчиной для репутации благонравной сеньориты, а тем более замужней сеньоры?
– Я слышала о том. Но мы не в Аргентине, а в России. И здесь полный зал, как бы сказали раньше, благородных свидетелей, который подтвердят мое пристойное поведение перед моим мужем. Я прошу от вас всего лишь помощь учителя – давно мечтала научиться танцевать настоящее танго. Вы дадите мне урок – ну а я после обучу своих подруг.
Что ж, если дама просит… Мог ли Эрнесто Гевара мечтать, что будет танцевать с «самой Лючией»? Она сняла шляпу с вуалью – отколола от прически, положила на стул. И они вдвоем вышли на пустое пространство, других пар не нашлось, все предпочли роль зрителей. Сеньора Смоленцева явно не танцевала танго прежде – но похоже, что знала сам рисунок (слышала от кого-то или видела в кино), и была на удивление ловкой, гибкой и пластичной, с хорошим чувством ритма и музыкальным слухом. Потому нельзя было сказать, по уже знакомой Геваре русской пословице, что «первая лепешка в комок».
– Спасибо, сеньор Гевара. Вы отличный танцор. Впрочем, я слышала, наш старший друг много с вами занимался, а танец – это та же гимнастика, полезная и для тренировки боевых умений. Чувствовать партнера, его движения, его намерения – чтобы вовремя подать ему руку… или шпагой проткнуть.
Вы знакомы с доном Педро? Гевара уже не был ничему удивлен. Он сейчас танцевал с самой Лючией Смоленцевой! А завтра окажется, что сам русский вождь Сталин тоже принадлежит к кругу друзей дона Бельмонте?
– Всему свое время, сеньор Гевара. Когда вернетесь из паломничества, вы обо всем узнаете. Но не прежде!
После всей компанией – Гевара, Валентин, Лючия, Инна и еще несколько мужчин – пошли во двор смотреть «музей». В длинном ангаре, пристроенном к стене заднего двора, рядами стояли мотоциклы самых разных марок – Эрнесто узнал американский «Харлей» с самого края, но большинство моделей были ему незнакомы.
– Больше всего фрицев – БМВ, ДКВ, «цундапы». Есть итальянцы, чехи, французы – все, что Гитлер награбил в Европе. Сразу после Победы было, что наши трофеи везли из всего Еврорейха – а бензин был еще по талонам. Ну и задвигали машину в сарай, а после продавали – многие так сюда и попали. А этот вот уникальный экземпляр, «Дукс» выпуска 1910 года, Генерал на свалке нашел, в нерабочем состоянии, мы его восстановили. А эти из одной в/ч списаны, два немецких полугусеничника – тоже по износу, ну мы отремонтировали.
– Все на ходу. Это же не музейные экспонаты, а наглядные пособия: нам полезны, чтоб какие-то удачные конструкторские решения подсмотреть, перенять. А с полугусеничниками так вообще тема особая – если гусянку расширить, а вместо переднего колеса поставить лыжу, то получится уникальный аппарат, чтоб зимой ездить по сугробам, по снежной целине. Мы уже договор с институтом НАМИ заключили, на полном серьезе, – если до войны было, что авиаконструктор Шавров свою амфибию так делал, «на общественных началах», да и Яковлев тоже так начинал – то отчего бы и нам не попробовать? Сделаем, испытаем, в серию запустим – и будут через пару лет у нас по сельской местности такие снегоходы бегать зимой.
Еще Эрнесто был удивлен, когда узнал – что тот, кого все звали Генералом, и правда имел этот чин, который в Латинской Америке считался недосягаемо высоким: так, например, и Арбенс, и его оппонент Армас, и военный министр Диас были всего лишь полковниками, и даже у гринго полковник мог занимать очень высокую должность. И при этом был из простой крестьянской семьи, ну как «гвардейцы» плантации Матавердес.
– Вологодские мы, из деревни Пашенинино. Перед войной успел техникум закончить, в тридцать девятом в армию призвали. В сороковом, как отличника боевой и политической, направили в училище погранвойск, в сорок первом досрочный выпуск – и лейтенант, комвзвода. Так вот и вышло, что воевал хорошо, даже ранен серьезно не был – войну закончил комполка. Хотя Академию не кончал – но на фронте, когда ротного убьют, то нередко назначали на его место кого-то из взводных, и так далее. После еще Маньчжурия, до дембеля успел еще генерал-майора получить. Теперь вот в запасе – работаю, учусь, ну а в свободное время здесь.
И к такому человеку – простые студенты (как Гвоздь и Финн отрекомендовались – учимся мы. В том же университете, что вот он – и кивали на Валентина) обращались без всякого почтения, с просьбой подать ключ или чистую тряпку! Что даже в глазах Эрнесто (вовсе не страдающего спесью) было потрясением основ – чинопочитание зло, но есть же иерархия: при всем уважении к своим «гвардейцам», сам Гевара все ж никогда не был с ними запанибрата. Считая себя марксистом, он лишь в эту минуту понял, как это выглядит в реале – коммунистическое правило, что «нет слуг и господ – есть товарищество равных». Хотя дон Педро говорил, что есть и «первые среди равных – те, кто более других совершил».
А Валентин лишь усмехается, явно заметив смятение своего подопечного. Все-таки интересно, а он в каком чине? Равенство равенством – но вряд ли даже при таком отношении каждый советский студент или рабочий может иметь такой автомобиль? Или же Валентин есть лицо при исполнении, и ЗиМ казенный – но это значит, что к нему, Эрнесто Геваре, проявляет интерес важная русская контора, может, даже их ужасное НКВД? Тогда непонятен этот байкер-клуб и обещание совершить мотовояж по СССР. Даже если советские были заинтересованы во втором томе «Дневника мотоциклиста», для того вовсе не нужно было устраивать его приезд в эту страну с такой секретностью, как неоднократно намекал дон Педро. А если речь идет о банальной вербовке в русские шпионы – так он, Эрнесто Гевара, пока ведь у себя в Аргентине ну совершенно не политическая фигура, не влиятельный магнат и не военный, допущенный к тайнам. Вопросы, вопросы – на которые не было ответа. Может, и правда делать то, что предлагают, но при этом смотреть и запоминать? Ведь дон Педро – который прежде никогда еще ему не солгал – обещал, что скоро он, Эрнесто Гевара, все узнает.
– У нас еще три дня, начиная с завтра, – сказал Валентин, – из обязательных дел – твоя экипировка, завтра заедем к товарищу Смоленцевой в «Итальянскую моду», и еще поправим твое здоровье. У тебя астма, а это непорядок – завтра первым делом сведу тебя к нашему Бахадыру, он твою болезнь выгонит вернее, чем медицина, не одним пациентом проверено. Ну а в оставшееся время культурная программа – покажу тебе Москву.
На квартиру, где они остановились, Эрнесто вернулся за полночь. Дон Педро уже спал – так что поговорить с наставником Геваре не удалось. Столько впечатлений и информации – а завтрашний день обещал быть не менее интересным.
И неужели это правда – притча о Даме под вуалью, знающей твою судьбу, – которую рассказывал падре Диас когда-то давно, дома, на плантации Матаверде?

Валентин Кунцевич 
К чему привык – того не замечаешь. То, что для кого-то может быть – потрясением основ.
– У вас машины вместо продавцов? Нет никого, кто хотел бы этим заняться?
А всего-то – в жару остановились, газировки выпить. Автоматы по ее продаже в Москве лишь этой весной появились и уже стали очень популярны. Также и газеты теперь не только в киосках, но и в автоматах можно купить – которые обычно возле станций метро ставят, а также театров, кино и даже у входов в парки. А еще есть автоматы по продаже канцтоваров (видел в МГУ и в Бауманке) и бакалеи (в больших продовольственных магазинах). Слышал, что у наших вождей большое недовольство вызвало то, во что превратилась сфера торговли и услуг в позднем СССР – не иначе решили ее ужать по возможности? Железяки ведь не жульничают, не воруют – а тех, кто их обслуживает, все же проще под контролем держать.
– У нас за место уличного продавца мальчишки из фавел насмерть дерутся. И поодиночке, и бандами, квартал на квартал. Это ж заработок – уверенность. что завтра голодным не будешь.
Мне сказали, что ты марксизм учил, Команданте? Ну и помнишь, что там было сказано про рабовладельческий строй: «Труд раба дешевле механизма». У нас страна побольше, чем ваша Аргентина, – и в войну много людей выбило. И разрушено было много – так что работы хватает всем.
– В Советской стране нет безработных, – влезает в беседу Тамара, – «от каждого по способности, каждому по труду», это и правда у нас так. Любой советский человек может найти работу по своему умению и получает за это справедливую плату.
Вот навязали помощниц! Ладно, что наша Тамарочка, «отличница, комсомолка и прочее», так и старается, в каждой бочке затычкой – но и сама наша Анна Грозная согласилась, что «красивая девушка отвлекает взгляд от того, кто рядом с ней». А время сейчас не ельцинское, когда американские шпионы ходили по Москве в открытую и легально посещали учреждения, к которым бы их прежде и близко не подпустили, – но если, например, информация типа «в секретной разведшколе ЦРУ в одном голландском городе проходят спецподготовку два русских агента, предположительно бывшие власовцы, фотографии прилагаются» попадает в базы данных наших Контор (сам видел это сообщение, месяц назад), то можно предположить и обратное, мне-то глубоко пофиг, а вот товарищу Че лучше не светиться! Так что вид у нас самый неприметный, штатский – и ездим по Москве не в черном ЗиМе, а в «Победе», Тамарочка за рулем, как якобы владелица машины (которая на самом деле из нашего гаража). А раз нас двое, я и Че, то и дам должно быть две – четвертой в нашу компанию включили Лену Рябинину «Кармен», сей позывной оттого, что и правда на испанку похожа и по-испански говорит, хотя чисто русская, но в детдоме с испанскими детьми росла. Ну и байкерша – ее Инна Бакланова рекомендовала как «вторую после меня» по владению мотоциклом. Но она, в нашу компанию попав, предпочитает молчать и не мешаться, а Тамара перышки распушила, принарядилась, прическу сделала – в блондинку перекраситься, и будешь здорово на актрису Серову из фильма «Сердца четырех» похожа, в кадрах, где она там тоже машину ведет. И вроде не дура – но правильная иногда до тошноты! А у меня привычка осталась с будущих несветлых времен: пафоса и лозунгов не только сам терпеть не могу, но и с подозрением отношусь к тому, кто такое кричит, – а не прячешь ли ты за словами свою истинную натуру?
– Вы хорошо водите машину, сеньорина, – замечает Гевара, – в Аргентине дама за рулем – это большая редкость. Даже если это автомобиль ее мужа или отца – в таком случае обычно есть и наемный шофер.
– У нас так не принято, – отвечает Тамара, – а мужа у меня нет. И отца тоже – детдомовская я.
По Красной площади – только пешком. Гевара смотрит восторженно на стены и башни Кремля – не был тут прежде, но видел на картинках и фото. Подходим к памятнику Неизвестному Солдату – здесь он сооружен в пятьдесят четвертом, на десятилетие Победы, очень похож на тот, что в нашей истории, только Вечного огня еще нет.
– Девятнадцать с половиной миллионов граждан Советского Союза, – говорю я, – погибли ради того, чтоб мы жили сейчас. Когда Гитлер вел против нас всю Европу. А кончилось тем, что здесь, на этой площади, на параде Победы наши солдаты бросили знамена Еврорейха к подножию Мавзолея, и товарищ Сталин смотрел с той трибуны. И Гитлер тоже смотрел, из тюремного автомобиля, орал и бился в истерике. А всего месяц назад, когда американцы бомбили Ханой и получили в ответ удар по Сайгону и уничтожение своей эскадры, – Сталин с той же трибуны сказал: «Если вы хотите войны – вы ее получите». И гринго сдулись, утерлись, согласились считать это «инцидентом». Ты был в Гватемале и знаешь – там признать «я коммунист» было смертным приговором. Но вот мы стоим в средоточии всемирного коммунизма – и нам плевать, что думают в Вашингтоне. Потому что у нас правило – кто тронет нашего, тот умрет. Ты слышал ведь, «когда народ един, он непобедим» – Арбенс проиграл, потому что трем миллионам гватемальцев было пофиг на его реформы. А у нас, большинство советских людей готовы были драться насмерть, и из двухсот миллионов каждый десятый погиб – но Еврорейха больше нет, его знамена валялись как тряпки, а Гитлера сначала заставили на это смотреть, а затем вздернули в Штутгарте, вместе с всей его бандой. И мы этого не забудем никогда – и можем повторить, если забудет кто-то другой!
И промолчу пока о том – что будущему Команданте знать сейчас рано. Как у нас в несветлом будущем всякая сволочь (те же власовцы, готовые приветствовать «Абрамсы в Химках») станет вопить о «победобесии». И даже я, есть грех, до конца не понимал, что для нас этот праздник, День Победы. Что истина в том, что мы можем  это сделать – даже когда против нас вся объединенная Европа (здесь Еврорейх, но ведь и там по сути то же самое было: все европеи на Гитлера работали). И что дело не в одной храбрости – она и при царе была у нашего народа, – а в силе нашего советского строя, сумевшего всю мощь, все ресурсы организовать и мобилизовать ради Победы. Мы доказали, что нам это по силам, – и если не забудем, не расслабимся, то нас никому не победить. Мы знаем, что можем это сделать – так же, как товарищ Че Гевара, стоящий сейчас рядом со мной, может в этой реальности стать Команданте революции. Если только он поймет главное, не сделает тех ошибок, что в нашей реальности его погубили, – что лишь когда народ един, он непобедим. Даже если это маленькая Куба под боком у огромных и злых Соединенных Штатов.
И про двести миллионов – тоже правда. Ведь не было в Отечественную в народе ни «долой войну» как при царе, ни «Сталин, уходи», как в иные времена. И не надо говорить о «сталинском терроре» – если народ очень достать, то никакая плеть его не удержит (что там еще Бонапартий говорил про сидение на одних штыках?). Предатели, всякие там РОА и РОНА, так и остались кучкой швали, обеспокоенной лишь собственной шкурой – так и не родив сколько-то массовой Идеи. Так что в истории останется, через тысячу лет, когда настанет время ефремовской «Андромеды», – что «весь советский народ встал как один, против фашизма». Подобно тому, как сегодня мы представляем Древнюю Русь сусально-былинной – без феодальных войнушек, когда сами же князья продавали русских людей в рабство византийцам и арабам, точно так же, как после это делали со своими же соплеменниками африканские вожди (а вы думали, тех негров, что гнули спину на плантациях, ловили в африканских джунглях европейские солдаты?).
– Там сидит сам Сталин? – Че Гевара смотрит на Кремль.
Ага, там. И не скажу я сейчас, что вождь наш очень интересовался персонально тобой – и, возможно, даже пожелает аудиенции удостоить, взглянуть на твою историческую личность вблизи. А уж про товарища Пономаренко, который в СССР сейчас забирает себе все больше текущих дел, прям как кардинал Ришелье при короле… нет, аналогия неудачная, поскольку Сталин на того коронованного придурка ну совсем не похож… ну вы поняли – обязательно пригласит тебя наш Пантелеймон Кондратьич для беседы. Надо ведь знать, как тебя подготовили, ради чего потратили столько времени и ресурсов? Выйдет ли у тебя, на пару с братцами Кастро, запустить такого ежа в штаны америкосам, чтоб в Вашингтоне до конца века икалось? Ведь социалистическая Куба – это не только наш непотопляемый авианосец, это открытые ворота для нашего проникновения в Латинскую Америку, – а ведь в этой реальности и Церковь (в тех местах очень в авторитете) наш союзник, ой и полыхнет к югу от Рио-Гранде, если не будем клювом щелкать, возможностей не упустим! Главное, не лезть туда, где народ пока не готов, не повторять твою ошибку, Команданте. Но мы-то знаем, что, например, в Никарагуа скоро начнется, дальше Сальвадор на очереди, да и в Гватемале доходит понемногу до электората, чего они лишились, Арбенса предав. Так что этот век обещает для кого-то быть очень веселым… эх, неужели меня не отпустят на братскую Кубу? Ну что мне стоило тогда, пять лет назад, не самому светиться без надобности, а на Юншена все свалить? Может, все-таки забудут про меня в Международном Уголовном суде, прекратят свое «Куницына – в Гаагу»? Сталин не Ельцин и своих не выдает – вот только за рубеж мне пока путь заказан. Юрка Смоленцев уже генеральствовать привык – ну а мне, прям как в плохом Голливуде: «год прошел напрасно, ни одного американца лично не убил». Так может, ты, Команданте, за меня постараешься – а я уж тебе весь свой ценный опыт передам.
В Мавзолей к Ильичу не пошли – время дорого в очереди стоять, и светиться проходя без очереди (а мои «корочки» такую силу имеют) тем более не надо. Я тебе, товарищ Че, это после организую, без толпы свидетелей. Прошлись по Красной площади, у Василия Блаженного постояли, на памятник Минину с Пожарским взглянули. Гевара спросил – кто эти люди? А это, Команданте, те, кто похоронил первую русскую демократию, ради торжества нетолерантности и тоталитаризма! Хотя ты еще слов таких не знаешь…
Серьезно – вот как было на Руси, в веке шестнадцатом-семнадцатом, – да и в Европах тоже? Правит царь (а в Европе – император, король, ну на худой конец великий герцог), а как помрет, ему наследует старший сын. У нас сидел Иван Грозный – про эту персону ты, наверное, слышал, ну я тебе после отдельно расскажу – сын же его, Федор, был личностью слабой и болезненной и, главное, не только наследника не оставил, но и вся московская ветвь рода Рюриковичей на нем завершилась, оставив наследство «выморочным». И как водится, сел на трон «кто круче», таковым оказался Борис Годунов, брат царской жены. Правителем он был, в общем, не лучше и не хуже – но создал свежий и опасный прецедент. И когда он помер, встал острый вопрос, кому править?
Тут как чертик из табакерки выскочил некто, заявивший, что он сын Ивана Грозного. Кем он был реально, дело темное – считается, что «беглый монах Гришка Отрепьев», но вилы в том, что настоящего Отрепьева хорошо знали в Москве, и в лицо тоже, так что самозванство при таком раскладе очень сомнительно. Так что не исключено, что был это самый настоящий сын царя – или Дмитрий, за которого он себя выдавал, или другой царский бастард, что тоже вполне реально. Вступил в Москву, сел на трон, правил недолго – свергли, убили. И лишь после вписали в летопись как Лжедмитрия (под номером первым).
Новым царем (поскольку опять явного наследника не было) демократически выбрали Василия Шуйского. Правил чуть дольше – так же свергли, хотели убить, помер в заключении. Демократия, она ведь культуры требует – чтобы все по правилам играли. А когда так – что один победил, то все прочие недовольны, и тут же начинают игру «а царь не настоящий» – а так как он (раз победил) был самый сильный, значит, прочим слабым надо объединиться. Ты не просек, в чем тут вилы? Да в том, что каждый следующий победитель будет меньшего калибра! И остальные участники тоже – сильный выбывает первым.
Вот так и вышло – что после Шуйского стали править «семь бояр», вообще не нашлось одной сильной личности. И когда всего через год эти козлы поняли, что сейчас свергать и убивать будут уже их – то не придумали ничего лучшего, как обратиться к польскому королю Сигизмунду: «Приди и владей нами – а нас отпусти». Король сам не пришел, а прислал своего сына Владислава, конечно же не одного, а с войском. И сели поляки в Москве – но тут-то и встали в Нижнем Новгороде (сейчас он Горький называется) Минин с Пожарским, вот эти двое, и призвали народ Россию спасать. Армию собрали – и вышибли панов из столицы. После еще сто лет пришлось земли возвращать, что в это мутное время поляки со шведами от нашей державы откусили. А новым царем выбрали – не одного из этих двух спасителей Отечества, а Мишку Романова, пацана шестнадцати лет, который абсолютно никакими подвигами не отметился – но был всем удобен. Поскольку стал бы царем Пожарский, то спросил бы каждого из бояр: «А что ты при поляках делал и кому присягал», – и головы бы покатились. А так мир и дружба, все довольны. Минину же с Пожарским от спасенной ими страны только вот этот памятник и остался. Политика – это такая вещь…
М-да, а вот подумал (но товарищу Че, конечно, не скажу, раз он пока не «посвященный»), ведь этот памятник вполне могли (и должны были!) снести в ельцинские времена. У нас, понимаешь, демократия, и наконец евроинтеграторы пришли и соизволили нас в свою культурную семью принять – а какие-то сиволапые из провинции все испортили! Неразвитый мы народ, некультурный – почитывал я в том будущем фантастику, но даже среди «альтернативщиков» не припомню, чтобы кто-то писал про победу панов в той войне, и «Польша от Вислы до Тихого океана» в итоге. Значит, не принимали наши люди в массе такой перспективы, не казалась она им раем. И уж тем более мы все ж не какие-то дикари, чтобы с памятниками воевать.
– Политика – это грязное занятие, когда оно в руках кучки политиканов, – говорит Че, – продажных наймитов правящей элиты. А при народной власти – правят те, кого сам народ выберет, как достойных.
Верно. Если народ будет для того достаточно образован. Именно это Ленин и хотел сказать, что – «каждая кухарка должна понимать , как управляют государством». Чтоб дать своим избранникам ту оценку, которую они заслуживают. Сейчас вот реформу в стране проводим – ну ты еще вблизи это все увидишь.
Пересекли площадь, зашли в Исторический музей. В иной реальности его экспозиция была посвящена лишь старине глубокой – даже залы второго этажа, эпоха века девятнадцатого и начала двадцатого, открыли лишь в начале шестидесятых. Здесь же отношение к истории (а заодно и к археологии) более уважительное, внимания и ресурсов уделяется побольше, и СССР богаче – так что есть залы и советского периода, куда я Команданте и веду. Но пришлось задержаться – так как Гевара заинтересовался экспонатами с раскопок Аркаима. И еще берестяными грамотами – вот, смотри, тысячу лет назад наши предки уже читать и писать умели, причем не только аристократы, но и простонародье, поскольку содержание этих грамот самое бытовое. Это когда в Европе не всякий король или герцог грамотен был – а какой-то король вошел в летописи с прозвищем Грамотей за то, что умел читать не вслух, не проговаривая, это так летописца поразило, что было увековечено. Но отчего-то все европеи именно нас считают дикими варварами с периферии, объектом для окультуривания – забыв, что когда-то франки, германцы и англосаксы были такими же варварами по отношению к Риму: там Колизеи, Сенат, непобедимые легионы, а тут какие-то в звериных шкурах бегают по лесам за Рейном. Тогда в Европе еще были леса и даже водились волки и медведи.
– В Перу я видел, как богатые гринго-туристы охотились за черепками времен инков, – говорит Гевара, – а ваша цивилизация, выходит, еще старше?
Ну да – ученые до сих пор спорят, само имя «Москва» от языка какого древнего народа, жившего тут еще до славян? Но считается, что наша русская история достоверно начинается с девятого века – в Новгород заедем, покажу я тебе памятник Тысячелетию России, а ведь его поставили почти век назад. Тут по музею не один день ходить можно – Киевская Русь, Новгород, татарское иго. Юмор, что здесь Чингисхан и Батый сейчас представители одного из теперешних народов СССР – в Улан-Баторе даже музей Чингисхана открыли (Москва одобрила – с учетом, что он на Русь войной не ходил, раньше помер), в Хархориме (это который бывший Каракорум) раскопки идут, а кто-то из местных товарищей даже предложил туда столицу новой союзной республики перенести из Улан-Батора (свыше не поддержано – поскольку события монгольской революции 1921 года все ж классово более близки). Московское царство, Смута, реформы Петра и создание империи, «золотой век Екатерины», 1812 год (когда против нас тоже ведь вся Европа шла, как в сорок первом), Крымская война (и тоже ведь когда против нас две сильнейшие державы Европы, а прочие, как Австрия, занимали откровенно подозрительный «нейтралитет»). Если вспомнить, так военных лет у России было больше, чем мира, – если не нашествие, так где-то на периферии войнушка. Вот и семнадцатый год, революция, Октябрь.
Знамена, плакаты, оружие, иные подлинные предметы той поры. Жаль, что не могу товарищу Че Геваре показать, что видел когда-то в инете: коллаж фотографии Ильича с подписью: «Запомните, в Октябре я сверг не царя – я сверг либерастов, которые свергли царя». В это вся суть событий с Февраля по Октябрь вмещается. Зато другое фото тут есть, как бы из другого периода: Ялта, год сорок шестой, Буденный с Деникиным беседуют, сидя за столиком в кафе. Товарищ Че, увидев, кивает – слышал уже про судьбу бывшего вожака белой контрреволюции. А я промолчу, что на самом деле Деникин был махровой сволочью – против Гитлера, но ни в коем разе не за большевиков, в иной истории он уже после Победы призывал Трумэна: «СССР надо разваливать изнутри, подрывая его идею и единство, и не повторять ошибку Гитлера – воевать против коммунистической власти, а не против русского народа». Ну а в этом мире, где юг Франции освобождала Советская армия – пришли к Деникину, не успевшему сбежать, наши вежливые люди и сделали предложение, от которого нельзя отказаться – иначе же вас завтра депортируют в Москву для последующего суда и повешения. Не стал Деникин геройствовать, а может, и правда в старости захотелось под родные березки лечь – и даже встреча та произошла в сорок шестом, когда маршал Буденный в то лето в Крыму отдыхал, столкнулись бывшие смертельные враги на ялтинской набережной и разговаривали больше часа. О чем – ну, как после Семен Михайлович корреспонденту сказал: «О Воронеж-Касторненской битве октября девятнадцатого». Было ли это случайно – ну, судя по тому, что там фотограф очень удачно оказался, выводы делайте сами…
Но я тебе, товарищ Команданте, сказать хочу: как думаешь, отчего белые тогда не победили? Номинально они были сильнее, и со всех сторон «Советская республика в кольце фронтов», вот на карту глянь. И еще, весь капиталистический мир с ними – английские, французские, американские, японские войска высаживались на нашу территорию, и белые армии брали на довольствие, – а лишнего оружия и амуниции у них было просто горы, только что завершилась Первая мировая, и куда все эти винтовки, пушки, танки и самолеты деть? Так что мы реально обязаны были считать для Колчака, Деникина, Юденича – за второй эшелон, всю военную мощь Англии, Франции, США и Японии. Если бы решил тогда мировой капитал, что «паровозы надо давить, пока они чайники», – и послал бы свои армии покончить с коммунизмом, когда он только возник.
Промолчу о том, что не вышло бы тогда у империализма, тотальной интервенции. Они ведь пытались – но оказалось, что английские и французские солдаты и матросы, смертельно уставшие от четырех лет мировой войны, совершенно не понимали, какого черта им делать в России. И оказались очень восприимчивы к большевистской пропаганде: «Не надо воевать со своими классовыми братьями и за прибыли господ». Революцию у себя дома делать были не готовы (мечтая о своем домике, лавке, «любой чистильщик обуви – в миллионеры»), но вот «долой войну» – это ведь совсем другое дело… все ж надо было товарищам большевикам учитывать для электората не только классовое, но и чисто эгоистическое, может, и не случилось бы тогда у нас в сорок первом заблуждения «эй геноссе, я арбайтен, не стреляй». Как бы то ни было – тогда на агрессию по полной против Советской России мир капитала не решился вовсе не потому, что «невыгодно», слышал я и такую версию: «А вы представляете, во сколько обошлось бы еще один фронт на всю нашу территорию открыть, и даже при оккупации расходы бы не возместились», – так на кону тогда вовсе не существующее «движимое и недвижимое» имущество стояло, а новые колонии, они же рынки сбыта, и если говорить об окупаемости, то Африка еще беднее была! И сколько уже в начале двадцать первого века было озвучено планов нас разделить на «удельные княжества», покорные Западу, – а ведь году в 1919-м это было абсолютно реально, навались они на нас всеми силами, как Гитлер через два десятилетия. Но руки оказались коротки – именно из-за мировой пролетарской солидарности, «руки прочь от России». Был тогда коммунизм популярен – и реально, «красный призрак» по всему миру бродил. Сейчас вот пытаемся его оживить – хотя бы в отдельно взятой Латинской Америке. И ты, будущий Команданте, – наша пешка, которую мы хотим вывести в ферзи. А потому – сейчас должен видеть наше идеализированное прошлое, а не то, что было в реальности. То, что было у Маяковского – где он писал про «стоит морей владычица, бульдожья Британия», у всех наших границ, готовая напасть. А всякие там колчаки – не более чем шавки на поводках у этого, самого главного и страшного врага. Кстати, Адмирал наш был категоричен, сказав:
– Я уважаю Колчака – полярного исследователя и командующего Черноморским флотом. Но пока я не в отставке – корабля с именем «Адмирал Колчак» в советском ВМФ не будет!
Так подумай, говорю я дальше, отчего мы тогда победили? А все то же: «Когда народ един, он непобедим». Большевики предложили народу то, что он хотел: землю и долой кровососов, помещиков и капиталистов. Оттого у них получилось превратить Республику в единый военный лагерь – где все для фронта, для победы. У них была Идея, понятная всем, – и пропаганда, доходившая до каждого. Потому даже когда народ был против – то против «перегибов», а не советской власти как таковой.
А у белых – тот же Деникин пишет про колоссальный разброд и шатания. Не было Идеи – «против большевиков», а дальше что? Монархисты насмерть грызлись с думцами, самые упертые из генералов интриговали под военную диктатуру (конечно же, свою). Убогая пропаганда, что за душу совершенно не брала. Полная каша в организации – и Деникин с Колчаком договориться не могли, кто главнее, и все остальные были каждый за себя (включая интервентов, которые не столько воевали с Красной Армией, как банально мародерили). Казаки, петлюровцы, финны, грузины с армянами и прочими нацокраинами – тоже, «воюем лишь у своего крыльца». Даже буржуазия на территории белых не желала жертвовать на войну за свой же интерес, поскольку собственный карман дороже. Воровство и коррупция были запредельными – даже в белой армии строевых наличествовало меньшинство, зато огромная толпа ошивалась в тылу, в штабах и интендантствах. В итоге вместо сокрушительного удара кулаком у белых вышел тычок растопыренными пальцами – и слабо, и сам покалечишься. Что и вышло – видишь тут плакаты: «Все на борьбу с Колчаком», «Все на борьбу с Деникиным», «Все на борьбу с панской Польшей», – так и получалось у Красной Армии успевать бить врага по частям.
Когда народ един – он непобедим. Опыт Гражданской – выручил нас в Отечественную. Нет, не сабельные атаки – а организация всей страны в один военный лагерь, мобилизация промышленности, самая активная пропаганда и умение формировать боеспособные воинские части из абсолютно любого человеческого материала. Сейчас все это работает во Вьетнаме – о который США уже второй год зубы обламывают, и ведь подавятся, не проглотят.
– Парагвай, год восемьсот семидесятый, – говорит Гевара, – последняя война для Аргентины. У парагвайцев ведь тоже было «народ един» – и в результате не только поражение в войне, но и чудовищные потери.
А сколько лет продолжалась та война – целых шесть! Дольше, чем наша Отечественная. И один Парагвай против коалиции Бразилии, Аргентины, Уругвая – взгляните на карту, какое соотношение сил? При том что Парагвай, отрезанный от моря и со всех сторон окруженный вражеской территорией, был в полной изоляции – а его противники получали новейшее английское оружие (за которое после несколько десятилетий расплачивались по британским кредитам). И Парагвай сопротивлялся шесть лет – да так, что в бразильской армии потери составили более трети всех ее солдат, участвующих в этой войне (что для Аргентины эта цифра была аж в шестьдесят процентов, о том дипломатично промолчу).
Ну и Советский Союз с Парагваем не сравнить. Мы выстояли, когда против нас был Еврорейх. Причем в одиночку сражались в самый трудный период – ленд-лиз в сколь-либо значимых количествах пошел уже в сорок втором, после битвы под Москвой. И сегодня – может быть, США и раздавили бы Вьетнам, как Гватемалу, задавили бы массой, засыпали бомбами и напалмом, «хороший вьетнамец – мертвый вьетнамец». Но за спиной Вьетнама СССР – и у американцев явно не хватает сил. Знаю, хотя сейчас и не скажу Геваре, чем это кончилось для США в тот раз – и что-то мне кажется, в этой истории для них итог будет еще хуже. Если даже британцы позволяют себе смеяться – а кого в этом веке США побеждали, воюя в одиночку, Гватемалу и Никарагуа? На обе мировые войны в Европе являлись под конец, и в лагерь уже определившегося победителя – да еще три с половиной года играли в перепихалочки-потягушечки с японцами по всему Тихому океану, пока не пришли русские; и все завершили за месяц.
Зал, посвященный Великой Отечественной войне – оружие, знамена, плакаты, фото. Известная всему миру «Родина-мать зовет» и множество других. Картины с «партизанской» выставки – которую я видел еще в сорок третьем, когда группа наших художников в отряд к Федорову летала, по линии Политупра, и после галерея получилась, которую сначала по нашим прифронтовым городам возили, бойцам РККА показывая, а затем окончательно здесь обосновалась. Фашистские зверства – как немцы наших мирных в яму сгоняют, которую после будут закапывать. Или как фриц ребенку к голове парабеллум приставил, тут же мертвая мать лежит, а позади изба пылает. И рожи у немцев донельзя мерзкие, поганые хари. А вот у партизан – будто иконописные лики. Вижу, товарищ Че будто ухмылку сдерживает – ну да, он ведь там в Латинской Америке американской пропагандой перекормлен, в стиле месье Фаньера: суровые и мускулистые американские супергерои против звероподобных коммунистических орд. И думает, что каждая сторона так изображает – себя и врагов. Особенно взглянув на то, что в витрине – не холст, а рисунки цветными карандашами. Партизанские газеты (были и такие) – тут надо просветить.
– Я слышал, ты Федорова читал, про «подпольный обком». Было и такое – что в тылу врага целые партизанские края, где оккупантов нет, а наша советская власть. Но в эту войну у нас в тылу было несладко, а в тех свободных районах за линией фронта то же самое вдвойне! И в унылости просто было не выжить – а потому место находилось и чтоб посмеяться. Ты ж понимаешь, что не было такого, как на этом рисунке – что наш партизан и самому Гитлеру, в морду? Так и тут, не было такого, чтоб на медведях ездили верхом – но вот эта история отчасти правда: был в отряде ручной, прикормленный медведь. И погиб по-партизански – когда его на немецкий пост науськали, убили фрицы зверя, но внимание он сумел отвлечь, и вышла хорошая такая диверсия. А командир отряда, старый кавалерист, еще у Буденного воевал в гражданскую – вот и упросил художника так изобразить, как символ, что против фашистских захватчиков все наши корни и родная природа. Медвежья кавалерия в зимнем лесу, партизаны в седлах с автоматами ППШ – в память о том самом Мишке-партизане. Ну а картины на стенах – тем более не выдумка: ясно, что сам художник не присутствовал, но говорил с теми, кто это видел. И на пленных фрицев тоже насмотрелся.
– Я там была, – вдруг заговорила Лена Рябинина, – псковские мы, так и оказались на оккупированной территории, больше года. Отец в партизаны пошел, а мать немцы убили. Нас забрали в немецкий госпиталь, и там у нас отсасывали кровь для своих раненых – как вампиры. После нас всех хотели убить, но не успели. Отец пошел в Красную Армию, погиб под Гамбургом в самом конце, за считаные дни до Победы. Ну а я в детском доме росла – затем смоленцевское училище, мальчиков, чьи родители погибли, в суворовское или нахимовское берут, ну а девочек в смоленцевские, названные в честь Лючии Смоленцевой. Теперь вот у нее работаю, в РИМ, «Русско-итальянская мода».
– И раз так, объясни нашему аргентинскому гостю, – добавляю я, – ты ведь пенсию получаешь за отца. У нас, Эрнесто (это уже Геваре), по закону – жена и дети погибшего Героя Советского Союза получают пенсию пожизненно. У Лены как раз такой случай – а если бы не Герой, а просто орденом награжденный, то пенсия до того, пока она не выйдет замуж. Если в офицерском звании состоял, ну а Лена захотела бы получить высшее образование – то до окончания вуза, ну и, разумеется, никакой платы за обучение. Ну а до совершеннолетия кров и питание, а после трудоустройство и обеспечение жильем, это само собой. Так скажи, Лена, ведь «геройская» пенсия вполне достаточна, чтоб жить не работая, ну как принято у французов – вот не понимает товарищ, а зачем тебе работать вообще?
– Так я же не какая-то фифа! – Лена даже обиделась. – Работа интересная, подруги. Я даже в кино снялась вместе с самой Смоленцевой – правда, в массовке, но было здорово! Фильм по Тургеневу, прошлого года, – я там барышня с зонтиком, сначала в парке мимо героев прохожу, затем еще на улице в другой сцене. Ну и мотоклуб – где еще такую возможность найти всю страну повидать. Я, правда, далеко не ездила пока – до Горького, до Ярославля, до Рязани, ну а в Ленинграде я даже жила какое-то время. А представьте, что для фашистских тварей я даже не человек, а «самка славянского унтерменша». А была «детеныш унтерменша», так их врачи говорили, которые у нас кровь забирали. И тут уж ясно – или мы, или они. Не можем мы спокойно жить – пока есть фашисты или те, кто за них. Я и детей своих так воспитаю!
А вот, смотри, будущий Команданте, на немецкие трофейные фотки. Не зверства – а вроде обычный солдатский быт. И обрати внимание, какие у них «одухотворенные» рожи – похожи ведь на те, что на картинах! Это еще и оттого, что фрицы в войну горстями жрали первитин – стимулятор, но и сильный наркотик, входил в их законный паек. Такие вот цивилизованные европеи; а вот нас они изображали, обрати внимание вот на этот их плакат, это ведь не эта, а еще прошлая Великая война. Так что «славянские недочеловеки» вовсе не с Гитлером родилось. Исторический ведь факт, что когда в середине девятнадцатого века где-то в Германии впервые откопали кости неандертальца, то германская профессура всерьез утверждала, что это «русский солдат времен Наполеоники, в пещеру раненый заполз и умер». Надеюсь, что теперь мы им надолго вправили мозги – когда прошли по Европе пресловутым русским железным катком, до Рейна и Луары. И помогли народам, от ГДР до Кореи, выбрать истиный, коммунистический путь. А что по этому поводу думают в Вашингтоне – нам по барабану!
Когда народ един (со своей Коммунистической партией и с СССР) – то он непобедим. Запомни это, Команданте!
Из музея вышли – товарищ Че выразил желание посмотреть метро. Возле станции «Площадь Свердлова» мы «Победу» оставили – я отзвонился, те кто надо машину оперативно в наш гараж перегонят – и проехали до «Сокола». В наш «генеральский» дом – имею право гостю свою квартиру показать? Тем более что холодильник (пока еще не часто в квартирах встречающийся) наличествует (причем не американский – наш завод ЗиС с пятидесятого выпускает, кроме автомобилей), и я как знал, вчера закупился продуктами с запасом, так что не обеднею. Смотри, Команданте, как живут советские люди – не особняк на собственной плантации, но отдельная четырехкомнатная квартира. Учти, что аристократии у нас нет, и власти денег тоже – а есть, что Советская власть умеет награждать тех, что ей честно служит.
Опять сомневается – и спрашивает, в каком я чине, и есть ли у меня семья. Тут опять Тамара выскочила, меня не спросив.
– У Валентина Георгиевича жена погибла два года назад, бандиты убили! Вы, товарищ, поделикатнее – спрашивать о таком!
А сама у меня за плечом стоит, наклонясь, так что запах ее духов мне в нос шибает. В моей квартире распоряжается как хозяйка – нас с Че за стол усадила, а сама хлопочет, на стол подает и на Леночку покрикивает командно, заставив ее помогать. А у меня от ее стараний – ноль эмоций. Маша хоть на ту, другую, очень похожа была внешне – на ту, которая другому отдана, его искренне любит, и страшно представить, что сделает с тем, кто попробует это разрушить. Ты же, Тамара, ну совсем не моя – меня даже та польская пани из Львова, которую я допрашивал и приговор вынес, и то больше чем-то задевала. Но не хватало мне еще сейчас личными делами заниматься – чай. не аргентинский сериал!
Сейчас прием пищи закончим, и поедем в «Итальянскую моду», товарищу Че Геваре снаряжение подберем – а если не найдется готового, то мерку снимем, за три дня подгонят. Ну а после к Бахадыру – астма у нашего героя нам совершенно не нужна. Заодно и сам «техосмотр» пройду, пусть наш признанный целитель и меня помнет и обстучит – хуже точно не будет.
А завтра – в Музей Революции. И дальше до отъезда – по утвержденной культурной программе.

Некто, в районном городке N (название значения не имеет) 

Опять едут! Тут скоро начнешь себя чувствовать персонажем из той самой комедии Гоголя.
Только в моем случае без обмана. И раньше слухи ходили, что эти столичные, на мотоциклах – глаза и уши Того, делу которого мы все верны. И ведь правда бывало, что эти где-то проедут, непорядок усмотрят, и там после такое начинается, люди должностей запросто лишались, а кого-то и под статью подвели. И мы тут хоть и провинция, но к Москве близко, так что новости быстро доходят – например, кто рядом с вождем на трибуне Мавзолея стояла в День Победы, и кто у нее дочка, говорят, приемная, или по мужу, неродная, ну так один хрен! Это еще быстрее, чем по инстанции – пока бы бумаги прошли наверх, а тут вечером маме поплачется, и все, о тебе уже мнение есть, а завтра и приговор. Им развлечение, а мне валидол глотать. Гоголевскому городничему куда проще было – гостя под опеку ненавязчиво взять, проконтролировать, что он увидит. А эти всей стаей, как саранча, приедут, так все углы обшастают, осмотрят. Да и наверняка к ним жаловаться побегут – есть и у нас такие, кто на мотоциклах любят гонять.
Только спокойно, не паниковать – мы все ж не при царе Николашке живем, советский закон соблюдаем, у нас всякого безобразия и произвола нет… по-серьезному. Ну а мелочи быстро зачистить можно – благо сосед по телефону предупредить успел. Первым делом грязь и мусор убрать – срочно объявить общегородской коммунистический субботник. Милицию всю на улицы – пусть ударно подежурят, не дай бог, кто-то из гостей под грузовик попадет! А все известное хулиганье превентивно упечь на пятнадцать суток – найти за что! В учреждения питания – инспекцию от сандэпид-станции. И чтобы в «Октябре», лучшей гостинице нашего города, места были в наличии, и чтобы в номерах все идеально, лично вечером проинспектирую! В конце концов, эти тут проездом, надолго не задержатся – если задержатся вообще. А мы тут уже всякие кампании и чистки пережили – так что опыт есть.
Это надо же – вчера в нашем Доме культуры как раз «Ревизора» играли силами нашей самодеятельности! И ведь что характерно, я книжку прочел, там в предисловии, что ту комедь Гоголь писал якобы с полного одобрения царя Николашки Первого. И у нас уже который год говорят в кулуарах, что гражданские чины введут, наподобие армейских – вообще, для порядка будет хорошо: сразу видно, кто выше, кто ниже. Даже проект обсуждался – «секретари, советники, комиссары» рангов с третьего по первый. Чтоб не было такого, когда человек с должности уволился, и вроде как никто. В армии с этим в тридцать пятом разобрались, сейчас и у штатских будет – а у нас, у Партии, тоже? А то ведь выйдет непонятно что!
Вообще, эти перемены… С семнадцатого года была ведь «руководящая и направляющая роль Партии»! А теперь – Райкин с эстрады исполняет «монолог директора стройтреста, который просит райком помочь заделать дыру в заборе». С одной стороны, это хорошо, что хозяйственники теперь сами должны шевелиться, а не дергать райком и обком по любой мелочи. Хотя при косяке на ковер потащат всех причастных – секретаря парткома тоже, вместе с директором или председателем. А с другой – если тебя не напрягают, то зачем ты и твоя должность вообще нужны, а вдруг завтра и вовсе упразднят? Указания свыше – «делать по образцу вооруженных сил, где замполит командира не подменяет, а отвечает лишь за коллектив, его убеждения и моральный дух» – а как это конкретно выполнять? Вот мы пока тут, в провинции, по старинке – смотрим, указываем, организуем.
Да еще и «демократию» ввели! Причем такая политическая линия, что коллектив реально может выдвигать и выбирать – по крайней мере, на должности в низовом звене. А если выбрали «не тех» – вот тут спрос прежде всего с нас, с Партии, «отчего не обеспечили»? Если был кандидат, негласно одобренный свыше – а народ голосовал не за него. Причем не только у нас, но и в системе Советов. Которые народ, Европы насмотревшись, «муниципалитетами» окрестил – поскольку реально они прежде всего местными проблемами занимаются. Нет, что вместо «один человек, один голос» ввели «по заслугам» – то есть если у тебя орден с войны, твой голос за два считается, а если Звезда Героя, то аж за десять, – это правильно. Но что по новому закону тебя не только до, но и после окончания срока оценивают, это ни в какие ворота! С вердиктом от нейтрального «справился с обязанностями» как выше, «отлично, представить к награде», так и вниз, «провалил, впредь категорически не рекомендовать на подобную должность», и даже «провалил катастрофически, подлежит заключению на срок, равный пребыванию на должности». Причем тебе в вину поставить могут не только твои грехи, но и если, например, твой сын что-то натворит. Два года назад в Ленинграде было: сын высокопоставленного товарища оказался замешан в уголовном деле с убийством – так после по всему Союзу прокатилось, а кто тут себя удельным боярином вообразил, и свою семью ставит выше советского закона? А надо сказать, что при всех переменах, если тебя из Партии вон и с формулировкой «по дискредитации», то это карьере конец – даже заведовать сельским клубом уже не доверят. Лишь становись к станку или на трактор – и зарабатывай авторитет с полного ноля, как на войне в штрафбате. Так на фронте и то проще было – там по крайней мере все ясно и сомнений нет, лишь разъясняй личному составу текущую партийную линию. Кто я там был, батальонный комиссар – это майор, по общевойсковой мерке. А по штатской, если введут, что выйдет – «советник 3-го ранга»? В «комиссары» мне уже не выйти, это генеральский уровень… ну так хоть бы до пенсии досидеть еще лет десять! Нет, принес на мою голову этих мотогостей, прости господи! Кстати, к Церкви сейчас тоже отношение по-новому: коммунисту лишь прямо участвовать в религиозных обрядах не положено, а на всякие мелочи никто внимания не обращает. А поп в нашем городе вполне уважаемая личность – это лишь сектанты по уголовке все идут. Так ведь еще и итальянские попы считаются вроде как «дружеские» – ладно, у нас таких нет, а каково товарищам где-нибудь в Белостоке или Луцке?
Ну, в общем, и все! Как там у Гоголя: «Улицы выметены, антиобщественные личности все сидят взаперти». Встретим гостей как положено, и проводим. Может, и наоборот, хорошее о нас в Москве скажут.

Эрнесто Гевара 

Рай не там, где каждому дают счастье, а там, где каждый может сделать себя счастливым.
Гевара понял это в одной русской деревне. Где увидел двоих, пришедших с войны калеками. У одного было страшно обожжено лицо и не было глаз – «в танке горел, под Сандомиром». А второй был зрячий, но без рук и без ног – «на Одере под фрицевскую бомбу попал, и просто чудо, что в санбате выходили – а пишут, что потери наши там были совсем невелики». В Аргентине (да и в любой иной стране, известной Геваре) эти люди были бы обречены умереть под забором, или в лучшем случае доживать, сколько осталось, в приюте при каком-нибудь филантропическом обществе, – но у советских было по-иному: слепой сажал безрукого и безногого в котомку, сшитую из толстого брезента, и шел на работу, где делал все по указке своего друга.
– Нет, мы с Василием не родственники, и не однополчане – а просто оба за Родину и за Сталина воевали, долг отдали, ну теперь, значит, как братья. Силой меня бог не обидел, и с техникой опыт есть. На станке, положим, мне трудно, там тонкость движений нужна – но гусянку натянуть или мотор собрать-разобрать на ощупь могу, умения хватает. На МТС зарплату мне честно платят, после с Васькой делим пополам. Ну и пенсия за мою «Славу» мне положена. Мы в сезон и в лес так ходим, за грибами – черноголовики на жарку и сушку, грузди в засол. Особливо вторые – тут я несколько мест знаю, полянки в лесу. Там и зрячий бы не нашел в траве – а я на коленки опущусь и руками шарю, как нащупаю твердо и кругло, ну значит, груздь и есть. Прошлой осенью так четыре кадушки засолил.
Оба эти человека вовсе не чувствовали себя ущербными, относясь к тому, что случилось, философски: «А что делать, раз вышло так?» И даже жен себе нашли тут, уже вернувшись с войны: «Мужиков тогда было мало, из тех, кто на фронт ушли, меньше половины вернулось». Ну, значит, и нам надо свой род продолжить – чтоб сыновей побольше, особливо на случай, если, не дай бог, снова война. Не дай бог – но ничего, Гитлера поймали и повесили, и с американским капитализмом то же самое сделаем, если он на нас нападет. Русский говорил абсолютно спокойно и уверенно, без тени сомнения, что может быть иначе – в отличие от Гватемалы, Коста-Рики (да и Аргентины, если честно), где при всей нелюбви к гринго их считали неодолимой силой: «Как можно их обидеть – придут, и всех нас завоюют».
– Председатель наш верно говорил: Гитлер на нас всю Европу поднял, свой Еврорейх – и где теперь эта Европа? Значит, следующая война, если капиталисты ее начнут, будет последней – после которой на всей Земле коммунизм. Как в журнале, что моя Людка в клубе в библиотеке взяла – и вслух читала мне про полет к звездам, там название что-то про «Андромеду».
Они остановились в этой деревне на пару дней – чтобы отдохнуть, сделать осмотр и мелкий ремонт мотоциклов. Здесь не было гостиницы – но, как Гевара понял, Валентин с товарищами бывал тут и прежде, местный мэр (или «председатель», как эта должность звалась у советских) относился к байкерам как к хорошим знакомым и друзьям – и определил их на постой по домам: Валентина с Эрнесто к «Мишке-танкисту, заодно и поможете по хозяйству». У русских сельские дома непривычного вида, из неотесанных круглых бревен – неужели инвалид сам такой построил, даже с помощью друга?
– Мы всем миром строили. Ну как же можно своему брату фронтовику и не помочь?
Эрнесто уже знал, что у русских поощряется коллективизм – «иначе в нашей природе не выжить». Теперь он увидел, как это выглядит на практике – совсем не похоже на описываемое гринго «все одним строем и под конвоем». Равно как и на статьи в американских газетах (которые пользовались в Буэнос-Айресе едва ли не большей известностью, чем аргентинские) про «тотальное истребление в СССР инвалидов войны, как бесполезных для строительства коммунизма».
– Меньше читай опусы месье Фаньера, – ответил Валентин, – у нас после Победы хоть и небогато жили, но не бывало, чтоб человека из казармы или госпиталя на дембель, и без работы и жилья. В городе хоть койкоместо в бараке всегда обеспечивали и направление на завод или в артель – ну а в колхозе всегда рабочие руки нужны. А для инвалидов даже автомобили выпускали с особым управлением, начиная с сорок седьмого года. Ну а что дальше – то сильно от самого человека зависело. Такие, как эти двое, – не сломались, себя нашли. Кому-то близкие помогли или односельчане. Но были и такие, кто не выдержал, и не было у них никого рядом – и покатились по наклонной: на себе крест поставили, водка и попрошайничество. А советский человек, да еще ветеран и с наградами – нищенствовать не может, это и по закону не дозволяется. Таких – да, отправляли с улицы в особые заведения, где опять же тебе выбирать: или просто доживаешь, за койку и паек, или трудишься, учишься – и, собравшись с силами, выходишь снова в большой мир. Сейчас, через десятилетие, таких заведений уже почти не осталось – потому что те, кто сумел, из них выпустились, ну а кто не смог, те долго не жили. Не от того, что голодали и болели – за этим у нас следили строго. А просто человек без цели жить не может. И пока ты эту цель видишь и к ней идешь – тебе будто силы приходят. А когда остановился – то все в тебе словно ржавеет и рассыпается.
Даже если эта цель – как там в Писании сказано, посадить дерево, построить дом, родить сына? Эрнесто вспомнил Коста-Рику, провинция Никоя. Там тоже был рай – счастливые люди среди зеленых полей, жили там в покое, стараясь не думать, что будет, если случится извержение вулкана или атомная война. А эти русские не были такими долгожителями – потому что у них каждое поколение пережило свою войну! – но оттого они не боялись ничего, ни новой войны, ни катаклизма; вздумай гринго прислать сюда свою армию, эти русские бросили бы свои поля и дома, взяли бы оружие и не успокоились бы до тех пор, пока над Белым домом в Вашингтоне не поднимется красный флаг. Пожалуй, что президент Эйзенхауэр – разумный человек, раз предпочитает воевать с этими  русскими лишь на словах.
– Ничто не может помешать победе коммунизма, если сами коммунисты этому не помешают, – сказал Валентин, – мы ведь не напрасно остановились именно здесь. Я слышал, ты у себя дома управлял чайной плантацией. Как вы платили работникам – за часть сделанного ими в течение рабочего времени? Что значит «по-другому быть не может» – а ну вставай, пойдем посмотрим, как это организовано здесь.
Гевара был потрясен – оказывается, русские получали плату не помесячно или понедельно, и даже не за «трудодни», как он уже успел узнать. Плата начислялась за конечный результат, всем участвующим. И не было четкого разделения людей по работам – на плантации Матавердес тоже было нормой, что сегодня работника ставили на сушку, завтра на переборку, послезавтра на измельчение листа (хотя дон Педро учил, если заметишь, что вот у этого человека эта операция выходит лучше, то ее ему и поручай), однако не было такого, чтобы один и те же люди сопровождали одну и ту же партию листьев весь цикл, от сбора с деревьев до отправки готового продукта. А у русских были устойчивые коллективы, «звенья» (куда входило от четырех до девяти человек), которые были целиком ответственны за урожай с отведенного им поля, полученный на закрепленной за ними технике! То есть каждый был как бы хозяином, заинтересованным в конечном результате. Специализация была лишь на некоторых работах – например, у ремонтников, – однако и у них оплата была непривычной: начислялась поденно и в максимальном размере, при полностью исправной технике – а при поломках и вызванных ими простоях автоматически шел вычет.
– Аппарат упростился до неприличного минимума, – сказал Валентин, – где раньше нужна была толпа народа, для учета, контроля и надзора за дисциплиной, остались лишь двое: управляющий (он же председатель, выборная должность) и бухгалтер, он же учетчик. Прибыльность хозяйства подскочила в разы, с увеличением и качества и количества продукции. А ведь это север, нечерноземье – тут культуры, как видишь, даже не пшеница, а рожь, овес и лен, ну и коровы немножко – молоко, мясо. Теперь еще и птицеферму строят, и плодоконсервный заводик в плане. Вот это и называется «великолукский», он же «безнарядный» метод. Теперь слушай вопрос, Команданте: какие слабые стороны этого метода ты видишь? Ну представь, вот ввел бы ты это завтра на своей плантации – и какие возникли бы проблемы? А как ответишь, то вопрос второй – как думаешь, зачем я тебе это рассказываю и показываю вместо дона Бельмонте?
Эрнесто задумался, представив. Ну, во-первых, соседи-плантаторы сразу бы ополчились на «поощряющих неуважение черни к хозяевам».
– Мимо. Хотя признаю, что сформулировал несколько неудачно. Но представь, что тебе на соседей глубоко плевать – что они подумают. А что еще?
А стали бы пеоны-рабочие так стараться? Привыкнув за века, что их обязательно обманут, прикрывшись законом. И вернее будет хоть минимум получить – но в твердом размере, в конце недели.
– Горячее, Команданте. Именно потому такой метод не прошел бы году в тридцатом, когда колхозы только создавались. Поскольку люди привыкли к оплате, как при эксплуататорах, не было еще у них доверия. Но и это конкретно сейчас не главное. Еще что?
А что бы я тогда сказал своим людям? Ведь старшие, кто учитывает и надзирает, это самые доверенные и грамотные. Да и пеонов тогда не требуется столько – при условии, что оставшиеся поймут свою выгоду и начнут работать, каждый за двоих. А «старшие» и «гвардейцы» уже привыкли к своему более высокому статусу, и вряд ли им понравится, если им прикажут стать простыми пеонами. Пожалуй, охрану придется сохранить на довольствии – и все равно очень вероятны беспорядки, и даже бунт!
– Вот тут ты попал в точку, Команданте. У нас здесь не Аргентина, но все равно проблема жесткая, что делать с «лишними» людьми? И потому этот метод, несмотря на одобрение с самого верха, внедряется в СССР не всюду. Он на «ура» идет на целине, где хозяйства создаются с нуля – и даже выгодно, что не нужно срывать с мест много людей. Неплохо – в Сибири, где также людей в колхозах всегда не хватало. Так же как и тут, на севере, в Нечерноземье. Хотя заметь, что пришлось уже постараться – птицеферму, консервный завод, да просто соцкультбыт усиленно развивать, чтобы людей трудоустроить – ты видел, тут клуб уже на городской Дом культуры похож. А вот в Средней Азии, на Кавказе, Украине, в черноземных южных областях – где и хозяйства старые, и людей избыток, причем управленческий аппарат с крепким семейными связями и за свои места держится зело прочно – там гораздо хуже. Тут говорить неприятно – но очень удачно внедрение нового метода наложилось на тяжкие годы сразу после войны, когда с мужиками в хозяйствах было очень хреново – и экономия рабочих рук с ростом производительности труда пришлась очень кстати. Ладно, будем считать, что на первый вопрос ты ответил. А на второй?
Наверное, дон Педро просто не хотел, чтобы плантацию Матавердес хоть как-то связывали с СССР? Ну и, как было сказано, возмущение соседей.
– Ну, может, и это тоже. Но сейчас тебе  я хочу показать главное. Ты Маркса читал – что бородатый классик говорил о производственных силах и отношениях?
Ну, это азбука. Что производственные отношения должны состоянию производительных сил соответствовать. Иначе – или революция, или реформы.
– Ага, верно. Вот только это движение идет не только  при перемене общественного строя. Но и внутри него – даже если этот строй социализм. Который вовсе не есть что-то застывшее – в нем тоже надо отслеживать, соответствуют отношения производительным силам, или нет. Здесь это, кажется, поняли хорошо, даже на самом верху, прости господи! И потому среди прочего внедряют «великолукский метод» со страшной силой – чтобы в СССР он стал максимально известен, чтобы его уж точно не задвинули. Продвигают его с таким же старанием, как в тридцатом году, колхозы. Которые, кстати, тоже не были первой ступенью – нельзя было в них загонять крестьян, только что сбросивших барское ярмо, это венгерские товарищи в 1919-м попробовали, и получили в ответ массовую контрреволюцию и свою погибель. Так что «земля – крестьянам» было тогда гениальной находкой Ленина.
Это как? Лозунг еще с древнеримских времен был известен, наверное! Уж с феодальных, точно.
– Гениальность была в принятии на тот текущий момент. Когда даже многие соратники Ильича по Партии были за «трудовые коммуны» – видя, что народ к этому еще не готов, но «нет преград, которые бы коммунисты не преодолели». Не понимали, что народу надо дать жирок нагулять, поработать на себя, а не на барина. Если до 1917 года в деревне бедняки составляли две трети – а к концу двадцатых, перед коллективизацией, такой была уже доля середяков, крепких хозяев. А вот доля кулаков сократилась втрое – тех, кто не просто «крепкие хозяева», а натуральные мироеды, кто сами даже не пашут и не сеют, а «сейчас дам тебе лошадь вспахать, или семян на посев, или просто денег в долг – а ты мне осенью вдвое отдашь, из своего урожая» – да ты, Команданте, в Гватемале сам видел этот сорт. Те, кто всю деревню держит в кулаке, – и к местной власти вхожи, и сами столпы деревенской демократии, на выборных должностях вроде сельских старост. Или, что еще чаще, сидит такой Тит Титыч, не знаю, как по-испански, владельцем лавки или трактира – то есть места, где в той отдельно взятой деревне крутятся все товарно-денежные отношения. И все крутится, работает в порядке – вот только скажи, по-коммунистически, простому человеку такой порядок нужен? Вот и у нас сначала дали народу уже после Октября этим нахлебаться – а после снесли ко всем чертям.
Так рассказывают, что в России тогда были, как у вас говорят, «перегибы»? И голод.
– А ты, Команданте, читай не Тургенева с Толстым, а что ближе, «Поднятую целину», списано ведь все с натуры. Какая гремучая смесь скопилась тогда в деревне – и праведная злость бедноты на «мироедов», за которыми власть уже не стояла. И банальная зависть люпменов к преуспевающим. И слом старых жизненных устоев. И остатки недобитой белогвардейщины. И память о совсем недавней войне, когда многие к оружию привычны, и свою-то жизнь не сильно ценят, не говоря о чужой. И текущий политический момент – когда стране нужен хлеб. Так что это просто чудо и гений товарища Сталина, что удалось ситуацию как-то разрядить, без грандиозного взрыва. Ты, главное, пойми – китайское проклятие, чтоб ты жил в переходную эпоху, это вполне реально! Когда первыми по еще неизведанному пути идем, и никто не знает, как правильно надо, и на ощупь приходится – сунулись, обожглись, поправили курс. При этом учти, что даже будь ты на месте вождя, самым высокомудрым – далеко не факт, что у тебя есть кадры столь же толковых и образованных исполнителей, которые не наломают дров.
У вас говорят об оправданных жертвах: «Лес рубят – щепки летят»?
– Включи мозги, Команданте. Тебе воевать не пришлось – а мне приходилось. И представь ситуацию, когда надо поднять полк в атаку, на прорыв, из окружения выходя – да, будут потери, но если этого не сделать, погибнут все. Но есть разница, по дури в лоб на пулеметы – или, если есть возможность, грамотно рассчитать маневр, и как к рубежу атаки скрытно подойти, и своей артиллерии цели вовремя указать? Потери на войне неизбежны – но вот глупые потери, которых можно избежать, это преступление. За которое тебя, если ты командир, после судят – или ты дурак и должности не соответствуешь, или ты предатель, если по умыслу сделал. Так и суди – когда сам станешь вождем и будешь оценивать своих подчиненных. Ну и меньше верь таким, как месье Фаньер, – про «сто мильонов жертв коммунизма». Слышал, наверное, что было, когда в ваших газетах фотографии из США тридцатых выдавали за «ужасы русского голодомора»? А как тебе беспристрастная статистика – что якобы у нас на Украине несколько миллионов с голоду умерло, вот только численность населения той же УССР за эти же годы увеличилось  на два миллиона, это как?
Ну, тут говорят – «история все рассудит»?
– Нет, не рассудит. Кто там, в Библии, свой народ по пустыне сорок лет водил, до земли обетованной? Если ты все ж доведешь своих людей туда, в рай земной – то будешь прав. А если окажется, что ты народ «завтраками» кормил – все равно, ради своей власти, или по своей дури, – то после тебя распнут и в дерьме утопят, и правильно сделают. История не сама по себе творится – мы ее творим. И не она нас судить будет, а наши потомки.
Эрнесто считал себя коммунистом – потому что прочел Карла Маркса и верил в правоту его идей. Теперь же для него потрясением было, что, оказывается, коммунизм – это не достигнутый наконец рай земной, а вечное движение, изменение, ответ на вызовы реальности. И чтобы пройти по этому пути мало было иметь горячее сердце и маузер – этого достаточно лишь, чтобы сдвинуть лавину, разрушить старый мир. Однако в истории уже случалось: кто был никем, тот станет всем – и завершалось лишь тем, что вчерашние ниспровергатели сами становились элитой. И все повторялось по новой!
– Ага, «убить дракона» прежде всего в себе. Элита нужна, Команданте, – ведь это по справедливости, что тот, кто честно заслужил, больше и получит? Может, в далеком-далеком будущем и станут стараться за одну сознательность – когда в век изобилия награждать материально просто бессмысленно. А пока – страна умеет ценить своих героев. Вот только принцип надо изменить – вместо вертикали горизонталь.
Другим местом, которое запомнилось Эрнесто в том вояже, была детская трудовая коммуна, где полторы сотни воспитанников (в возрасте от восьми до шестнадцати лет) «учились коммунизму». Занимались не только сельским трудом, как можно было ждать (до ближайшего города было километров тридцать), но и научно-техническим творчеством в неплохо оборудованной мастерской и лабораториях.
– Тут когда-то помещичье имение было, но в войну половина строений сгорела, по-новой отстроили. В сорок шестом открыли детский дом для сирот, каких тогда хватало. По образу и подобию Макаренко – тот его опыт у нас очень востребован. Когда армию после Победы демобилизовывали, то специально отбирали тех, кто умел с людьми работать – и по-командному, и по-человечески. Давали им курсы переподготовки, по чистой педагогике, – и вперед. «Хозяин» здесь, бывший замполит полка, которого на фронте «папой Шнитовым» звали. Поле и сад тут тоже не просто урожай, а опытовые участки, коллектив в переписке с агрономическими вузами состоит. Ну и для тех, кто к технике склонность имеет, есть подобие машинно-тракторной станции и мотоциклы, уже по нашей части. Так успехи такие, что сейчас тут треть воспитанников уже не сироты, а из соседних деревень, на обучении. Хотя среди самых старших есть еще те, кто были самыми младшими из тех первых послевоенных наборов. Я тебе после дам «Педагогическую поэму» прочесть – более актуальна сейчас, чем Толстой. Макаренко умел коммунаров воспитывать – жалко, что не сберегли такого человека, но дело его у нас тут не пропало, живет. Чтобы выросло новое поколение – стремящееся стать не выше стоящими, а впереди идущими. Иди первым, если знаешь, как и куда, указывай путь – а не можешь, уступи другому. Горизонталь вместо вертикали – как при коммунизме и должно быть.
Так ведь у вас в СССР власть вовсе не отменяют? Конечно, не та ужасная диктатура из фантазий Фаньера – но все-таки порядок железной рукой?
– Не отменяют – но изменяют. В сторону «горизонтали», демократии – когда каждый сознательно должен делать то, что положено, а не по приказу. Идем в этом направлении – а что через двадцать, тридцать, пятьдесят лет выйдет, посмотрим! Надеюсь, что с пути не свернем.
То есть как – разве приход коммунизма не неизбежен? Как самого прогрессивного общественного строя.
– Запомни, Команданте: история – это не канава, по которой катишься, без поворотов. А скорее, поле, где эти канавы поперек – и где-то через них мостки, но вот если мимо промахнешься, то все. Уж сколько стран и цивилизаций туда скатились – кто-то насовсем, кто-то доживает по мелочи. Вот только мы, Россия, – все за тысячу лет испытали, так что, верю, и тут пройдем.
Дальше по пути был Новгород – «откуда пошла вся наша русская земля», как сказал Валентин. Там Эрнесто увидел памятник Тысячелетию России – с изображениями великих личностей этих прошедших веков: князей, царей, полководцев, ученых, мыслителей, художников и поэтов. И решил блеснуть знаниями, спросив – а где тут Иван Грозный, тот русский правитель, про которого вы сняли фильм, получивший вашу высшую премию, и который даже у нас в Аргентине показывали? Войны с татарами, с поляками, со шведами, усмирение боярской вольницы, присоединение Сибири – как родилось и укреплялось Московское царство.
– Ну вообще-то государство у нас уже тысячу лет назад было, еще во времена крещения Руси. Хотя да, Грозный был первым, кто взял титул «царь» – до него верховный правитель именовался «великий князь», и, соответственно, Великое княжество Московское. А нет его на этом монументе потому, что неудобно здесь, в этом городе, увековечивать того, кто учинил великое усмирение. Хотя в оправдание можно сказать, что, во-первых, тогда верховодили в Новгороде купцы, жившие торговлей с Европой и своим интересом очень сильно на нее завязанные, так что, очень может быть, и правда замышляли от Москвы отложиться то ли в самостийность, то ли под шведов или немцев уйти – интересно, как бы любой европейский король поступил, узнав, что какой-то его город подобное замышляет? А во-вторых, доподлинно известно, что в тот год на Русь пришла из Европы чума, от которой, согласно летописям, «и деревни, и целые волости обезлюдели», – так что сильно подозреваю, что Карамзин, писатель, а не историк, сосчитал «жертвами опричного террора» вообще всех умерших в Новгородской земле, отсюда и совершенно дикие цифры. Ну и в-третьих, даже в архивных записях есть, что «лютым казням» подвергались прежде всего «лучшие люди», то есть знать – а новгородская беднота еще и сама с азартом в этом действе участвовала, ну а кого, как думаешь, было больше, бедных или богачей? Но как бы то ни было, поместить на памятник Ивана Грозного тогда сочли неуместным. Хотя он по жизни этого куда больше заслужил, чем иные, тут увековеченные.
На ограде внизу были фотографии под стеклом. Горелая пустошь, руины – и разбросанные обломки металла, вокруг все еще узнаваемого основания монумента.
– Это наши увидели, когда Новгород освободили от немцев. Фрицы памятник взорвали – ведь не могут же недочеловеки и тысячелетнюю историю иметь? Так мы собрали, восстановили как прежде. А это туристам показываем из Европы, кто спросит, а отчего мы, например, Дрезденскую галерею вывезли в Москву, в Пушкинский музей, и возвращать не собираемся. Так если посчитать, сколько Гитлер у нас разрушил, в том числе и такие места, как Пушкин или Петергоф, – немцы нам еще на десять галерей должны остались.
Народу в новгородском кремле было немного – будний день, рабочее время. Поодаль над открытым местом был натянут навес, и ограждение из веревки на колышках, там суетились люди, одетые по-рабочему. В том числе и девушки – в штанах, как все остальные. Хотя среди наших моторейдеров – Инна, Тамара, Лена были сейчас не в кожаных мотодоспехах, а в платьях и шляпках – как и подобает не в походе, а при культурном отдыхе.
– Ленинградские археологи копают. Тут и из других городов могут – но в Новгороде чаще всего работает Ленинградский историко-археологический. Что ищут – ну ты представь, найдут берестяную грамоту, где будет упомянуто о каких-то деталях древней жизни. Или монету – с годом и именем князя. Иностранную монету – доказывающую торговую связь Новгорода с кем-то. Да просто какой-то обломок или черепок – который сумеют опознать как «изделие из Суздали, век одиннадцатый», или «из Любека, век тринадцатый». Историей своей гордиться надо – а для того следует ее как минимум знать. Хотя бы во избежание бреда наподобие «великой арийской расы».
Новгород – это ведь по-русски «новый город»? А старый тогда где был?
– О том историки спорят. Одни считают, что это была Ладога, там и сейчас живут, по этой реке Волхов на север, где она в Ладожское озеро впадает. А другие думают, что все проще: тут недалеко есть место, называемое Рюриково городище, где по легенде и летописи сам Рюрик крепость построил, ну а город был при ней вроде как посад, «новое жилье». Сейчас от крепости той ничего не осталось – лишь археологам раздолье.
– Зато Россия стоит, – вставила слово Тамара, – и это самый лучший памятник. Как у Ефремова, что в «Технике – молодежи» роман о будущем выходит – и там через тысячи лет не будет уже на земле многих из современных городов и даже народов. А будет зато всемирный коммунизм, к звездам!
Валентин слегка поморщился, но промолчал. А может, Эрнесто это лишь показалось?
И вот, Ленинград. Открылся как-то внезапно, едва кавалькада из полутора десятков мотоциклов, двух «газиков» – вездеходов и грузовичка с кузовом походной мастерской перевалила через гребень Пулковских высот. Слева были видны купола обсерватории и жилой квартал научного городка. А справа у шоссе был памятник – два танка возле гранитной стеллы.
– Обсерватории больше ста лет. В войну тут все разрушили в ноль, после строили заново – и немцы тоже расплатились, цейссовской оптикой. А памятник, видишь ведь, что написано: «Здесь проходил передний край», дальше немцы не прошли. Техника – это уже небольшая неточность: Т-54, даже ранняя версия с пушкой восемьдесят пять, на фронт массово пошли лишь летом сорок третьего, Блокада к тому времени уже была снята. Тут бы более соответствовали КВ, тем более что и делал их тут в Ленинграде, Кировский завод – такой танк в Автово на постаменте есть. А полная коллекция военной техники тех лет, и нашей и немецкой, – в Артиллерийском музее в Кронверке. Мы там побываем – если будет время и желание.
Их встречали у Средней Рогатки (названной так потому, что при царях тут стоял шлагбаум, «рогатка», где солдаты проверяли, кто, куда и зачем едет – выходит, что царский режим был более тоталитарно-полицейским, чем сталинский?), с десяток парней на мотоциклах, в такой же кожаной экипировке, лишь с другим гербом – изображением трехтрубного корабля. После взаимного приветствия все общей колонной отправились на базу. Проехали по Московскому проспекту, мимо новых домов в классическом сталинском стиле, затем была обширная площадь, громадное здание справа.
– Дом Советов. Перед войной была у кого-то мысль сюда центр города перенести и на юг застраивать. После отказались – а дворец так и остался. Сейчас в нем множество самых разных учреждений.
Затем, всего через квартал, также справа был дворец с башенками, похожий на старинный замок. Картину лишь портили флигеля, пристроенные треугольником.
– Путевой домик императрицы Елизаветы. Построен на случай, если по дороге из Зимнего дворца в Пушкин, простите, тогда Царское Село, государыня устанет и пожелает отдохнуть. А после в нем был Дом инвалидов – да, подобие того, французского, для заслуженных увечных солдат. Сейчас – учебный институт.
Еще пара кварталов – такие же монументальные дома с колоннами. На угловом – башня со шпилем, как на московских небоскребах. Зеленый парк, и еще две высокие стройные башни – одна слева, напротив входа с фонтаном, на центральную аллею, вторая за парком, очевидно, там, где эта аллея кончается.
– Парк Победы. Начали его строить еще в то самое первое лето. Аллея посреди – это аллея Героев. У нас по традиции и закону – тем, кто дважды награжден Золотой Звездой Героя, при жизни ставится бронзовый бюст в их родном городе, так что тут увековечены все ленинградцы – дважды и трижды Герои. Таких пока семь: пятеро летчиков – Раков, Голубев, Осипов, Челноков, Федоров, танкист Богданов, ну и наш Отец-Адмирал, единственный, который Трижды. Впрочем, с ним ты еще встретишься, наверное, когда в Москву вернемся. Ну а с его супругой, Анной Грозной, уж точно.
Они тоже «друзья дона Бельмонте»? И снова «когда вернемся» – да в какую большую игру я оказался замешан, всего лишь доктор медицины из Буэнос-Айреса, Эрнесто Гевара? Коммунист по убеждению – но вовсе не вождь и даже не член какой-либо партии. И не совершивший пока ничего, что было бы достойно упоминания. Если не считать тех путевых заметок, три года назад. Неужели все это, что сейчас, – лишь ради таких же заметок по России?
– Ты все узнаешь, Команданте, это я могу тебе обещать твердо. Но лишь когда вернешься из нашего паломничества. А пока смотри, запоминай и делай выводы.
Они свернули с Московского проспекта направо, не доезжая заводских корпусов – как сказал Валентин, «завод Электросила». Всего через пару кварталов помпезные дома сменились заводскими цехами и складами, а после проезда под железной дорогой по сторонам пошел то ли парк, то ли лес, затем снова вид фабричной окраины. Еще два проездатоннеля под железной дорогой, таких узких, что ехать в одну или в другую сторону в них разрешалось по очереди, согласно светофору. Слева двухэтажные дома, аккуратные, но совсем не «столичного» вида – как пояснил Валентин, пленные немцы строили. Карбюраторный завод справа, слева кладбище. Подъем на виадук, через железнодорожные пути товарной станции. И после спуска, поворот направо, и вот, приехали.
– Наша база, – сказал старший из ленинградцев. – «Гостевые» комнаты тоже есть. За технику не беспокойтесь – все обеспечим, предупреждены!
Это место называлось – Глухоозерское шоссе. Рядом не было видно ни жилых домов, ни магазинов, ни даже остановок автобуса – лишь, как сказали, железнодорожная платформа вон там, пять минут электричкой, и ты прямо на Московском вокзале, выходишь на Невский проспект. На колесах тут выйдет дольше, на север до Обводного канала совсем недалеко, но дальше петлять придется – зато пешком там выйдет меньше четверти часа напрямик через сад Александро-Невской лавры. И вообще, это лишь сейчас тут пусто, а как утром на смену и вечером после смены, на завод «Молодой ударник», вон он напротив, народ толпой идет. Транспортом тоже можем вас обеспечить, если кому на двух колесах неудобно (тут ленинградец взглянул на девушек – Инну, Тамару, Лену), хоть мотороллеры, хоть ГАЗ-67, хоть даже «Победу». Товарищу Смоленцевой и Анне Петровне – наше уважение!
Время на размещение, обед. И в оставшееся время до вечера – еще и небольшая экскурсия, ленинградцы были так любезны, что выделили открытый джип, похожий на американский «Виллис». Несколько минут – и вот уже мост через реку. Что, это всего лишь Обводный канал? На ту сторону, и вправо – и вот, берег Невы. Какая широкая, не меньше километра, тот берег даже плохо виден! Пейзаж совсем не парадный, у стенки какие-то баржи, и штабеля бревен на берегу лежат, к ним рельсы подходят, паровозик с парой платформ пыхтит. Слева купола с крестом – Лавра, главный ленинградский собор из действующих, после того как «Исаакий и Казанку от церкви отняли, сейчас там музеи». А эта скромная улица, уходящая мимо Лавры, и есть Невский проспект?
– Его завершение, которое даже имя имеет иное: Староневский. Но по нему если поехать, окажешься на площади Восстания, где вокзал, куда все гости из Москвы на поезде прибывают. А от нее уже идет сам Невский – ну ты сейчас увидишь. Сейчас по набережной проедем, мимо Летнего сада, до самой Дворцовой, там на Невский свернем, и по нему снова сюда. Эх, жалко, что вы поздно приехали – белых ночей наших не увидели, недавно совсем завершились. Ну что, сейчас обзорная экскурсия – а завтра уже будем работать по программе, каждый объект.
Эрнесто и прежде видел прекрасные дворцы и проспекты – лучшие кварталы Буэнос-Айреса строились по старой испанской архитектуре. Но если сравнивать города с образами людей – то, при всей любви Гевары-младшего к своей родной стране, «Город благословенного воздуха» (перевод с испанского его названия) был похож на утонченного кабальеро, давно не бравшего в руки шпагу, привыкшего решать все споры «цивилизованным путем». Ну а Ленинград вызывал у аргентинца Гевары воспоминания о суровых конкистадорах, которые четыре века назад прошли огнем и сталью от Перу до устья Амазонки, через неизведанные джунгли, населенные племенами дикарей. Если для Аргентины войны были далекой историей (парагвайская, почти столетие назад, а до того за независимость, и все) – то русские не забыли о Великой войне, завершившейся совсем недавно. И в Ленинграде это было заметно больше, чем в Москве, – надписи «эта сторона улицы при обстреле наиболее опасна», сохраненные в нескольких местах даже на Невском, доты-памятники посреди скверов, где играли дети. Музей Блокады – где Гевара был удивлен: «Вот такой кусочек хлеба был суточной нормой для ленинградцев в первую зиму?». А вот этот кусок земли с «Невского пятачка», в котором стали больше, чем почвы, – и ваши солдаты держались там, не отступали и не сдавались?
– Мы с нелюдью воевали, – ответил Валентин, – ты на этот экспонат посмотри. Целый большой ящик детских игрушек-пупсов, такие были очень популярны у нас до войны. Когда ленинградских детей везли в эвакуацию, через Ладожское озеро, они часто брали игрушки с собой. А немцы топили суда – бомбили, даже видя, что там гражданские. Игрушки после выбрасывало на наш берег – и ты понимаешь, что  было за каждой?
И добавил, зло ухмыльнувшись:
– Знаешь, что  мы имели полное моральное право сделать с фрицами за такое, когда победили? Моргенау бы тихо курил в сторонке. А вот не стали! Выгоднее оказалось не добивать насмерть своего теперь верного вассала. Ну и отходчивые мы – русская наша черта. Но не забываем ничего – и хорошего, и плохого.
Пискаревское кладбище – где лежат сотни тысяч ленинградцев, умерших в Блокаду. А у входа трофейные пушки – со стволами, опущенными к земле. Немецкие, французские, чешские – те, что тогда обстреливали Ленинград, а теперь стоят символом позора.
– Когда в СССР приезжал де Голль и с чего-то решил вспомнить о царских долгах, его привезли сюда и показали эти экспонаты линкорного калибра – которые его бравые французы в исправности сдали немцам в сороковом. И сказали: вот это все, что мы знаем о «долге» России перед Францией. И что за своими долгами – мы всегда приходим сами.
Здесь прошлое сплеталось с совсем недавним. Памятник Суворову, который стоял на своем месте не укрытый, всю Блокаду, – по соседству с дворцом кого-то из российских императоров, в котором теперь находился Музей Революции, а у входа был выставлен броневик «тот самый, с которого Ленин в семнадцатом выступал», – и все это рядом с Марсовым полем, когда-то местом гуляний и парадов, а теперь с памятным некрополем павших героев революции в самом центре – и через канал знаменитый Летний сад с античными статуями и памятником баснописцу Крылову. А мимо течет Нева, «широкая как море», и если перейти Кировский мост и свернуть направо, то сначала увидишь дом Петра Первого, «самое первое здание этого города», а затем, пройдя мимо «дома военморов» со статуями матросов на крыше, окажешься на набережной, у которой друг за другом стоят три корабля.
Первый – «Аврора», силуэт которой был на гербе ленинградского мотоклуба. Крейсер революции, выстрел с которого дал сигнал к штурму Зимнего дворца, где сидело последнее капиталистическое правительство России.
Второй – тоже трехтрубный, но гораздо меньший. Эсминец типа «Новик», в октябре семнадцатого носил имя «Забияка» и стоял на Неве рядом с «Авророй», в тридцать третьем, уже с названием «Урицкий», перешел на Северный флот и с доблестью прошел уже эту великую войну (боевой счет, число походов и побед, указан), а в пятьдесят четвертом – по настоянию нашего Адмирала, как сказал Валентин, – вернулся сюда, на вечную стоянку.
– Его однотипный брат «Самсон», что тоже в Октябре был здесь, после стал «Сталин» и сейчас во Владивостоке памятником – за революцию, а также как один из первых кораблей возрожденного Тихоокеанского флота, и за заслуги в войне с самураями в сорок пятом. Тоже Адмирал распорядился для потомков сохранить.
И третий, современного вида. По крайней мере, Эрнесто видел похожие под аргентинским военно-морским флагом, в порту Буэнос-Айреса в дни национальных праздников. Тоже класс – эсминец?
– «Стойкий», предвоенный «проект 7». Воевал тут, на Балтфлоте, получил гвардейский флаг за образцовое выполнение боевых заданий. Здесь тоже с прошлого года – ради воспитания молодежи и пропаганды морской службы. Все три единицы – не только музеи, но и учебные, числятся за Нахимовским училищем, вот этот дом. Еще есть и подлодки-памятники: в Гавани на Васильевском на берегу стоит «Л-3», самая успешная из балтийских, а в Кронштадте вообще раритет, «Пантера», 1916 года. Ну и катера, числом, наверное, с десяток – и торпедные, и «мошки», и «броняшки» – и здесь в Питере, и в Кронштадте, и на Ладоге.
Ленинград – это место рождения вашего флота и главный русский порт? Но разве Россия была ранее известна как морская держава?
– Команданте, а ты знаешь, что английский регулярный флот (то есть построенный и содержащийся за счет казны) всего на полвека старше российского? Разница лишь в том, что Британская Империя была разбросана по многим местам за морями, ну а мы по суше двигали свои границы, не было у нас до недавнего времени заморских интересов. А теперь есть – мировой коммунизм по всей планете распространять. Поскольку сухопутных врагов рядом – мы уже всех одолели. Учение коммунизма истинно, потому что верно.
Значит, может быть, и в Гватемале победит революция? Дорога мне эта страна – и очень жаль, что так вышло. Что правда Арбенса – уступила силе гринго.
– «Не в силе сила, а в правде». Потому что лишь та сила, которая за правду, может победить окончательно. А которая не – что там Наполеон говорил, «на одних штыках нельзя сидеть»? Так что помяни мое слово – американцы в Гватемале не удержатся. Не будет там их устойчивого порядка.
Чьи это слова, о силе и правде? Валентин в ответ лишь усмехнулся – одного хорошего человека, с которым ты не встретишься. Зато, как вернемся в Москву, экзамен у тебя принимать будут другие великие люди. Теоретическую часть – практику тебе самому придется пройти.
Эрнесто уже усвоил, что требовать разъяснения – бесполезно. Ответом будет или молчание, или «узнаешь, когда вернемся в Москву». И в голову лезли самые фантастические версии – вроде тех, что мелькали в желтой прессе гринго: о том, что у советских есть то ли машина времени, то ли выход в потусторонний мир. По крайней мере, других объяснений факта, что он, скромный аргентинец и сугубо частное лицо, вызвал такой интерес у советских властей, не наблюдалось. Версия о «друзьях дона Бельмонте» давно была отброшена – не напрасно сам дон Педро его учил видеть, анализировать и выводы делать. Хотя непонятно – если Валентин служит в ГБ, то все члены двух байкерских клубов и даже «сама Лючия» тоже? Или в СССР настолько единомыслие и единовластие (причем без принуждения), что в это трудно даже поверить?
– Думай, Команданте, думай. А после уж сам будешь решать.
23 июля началась Палестинская война – когда армии арабской коалиции атаковали Израиль, бывший в военном союзе с СССР. 25 июля в Китае фронт по Янцзы взорвался наступлением советских и северокитайских войск, форсировавших Великую реку в сотне километров выше Шанхая. Второй уже год продолжалась война вьетнамского народа против американской агрессии. В Африке затухали последние искры авеколистского мятежа. Французы перебрасывали дивизии в Алжир. И наконец появились коммунистические партизанские отряды в джунглях Гватемалы.
– Мы возвращаемся в Москву, Команданте. Сегодня ночью, поездом, «Красной стрелой». Я, ты, наши девушки и еще Генерал, Тюлень и Финн – как раз восемь человек, на два купе.
Отчего такая срочность? Это из-за войны?
– Война, кого в России этим удивишь? Хуже, Команданте. Твоя мама, с чего-то обеспокоясь, вылетела в Европу. Будет в Риме завтра утром. Так что твоим экзаментаторам придется в планы коррективы вносить.

Отец Серхио, кардинал и чрезвычайный и полномочный посол Ватикана в Москве 

– Коммунизм или вера. Вам не кажэтся, вашэ прэосвящэнство, что это нэправильный вопрос?
Сталин заметно постарел – годы берут свое. Прежде во время аудиенции мог встать и ходить по кабинету, вертя в руке свою знаменитую трубку (хотя курить бросил еще десять лет назад). А сейчас сидел, откинувшись в кресле, во главе стола, крытого зеленым сукном.
Интересно, когда срок, отмеренный Господом русскому вождю, истечет – меня отзовут наконец домой или нет? Одиннадцать лет тяжкой ноши – быть связующим каналом между Святым престолом и оплотом коммунистической веры. Ибо, если подумать, чем отличается (с философской точки зрения) коммунизм от, например, конфуцианства? И что бы ни говорили советские про «сознательность» и «научный подход» – но в любом учении так было с древних времен: вокруг малого числа ученых, мыслителей, книжников, огромная масса просто довольных, кого это учение устраивает настолько, что они готовы и сражаться за него и трудиться, «а отчего и зачем, то знают те, кто нас ведут». Даже Сталин, похоже, это понимает – раз взял себе пост духовного вождя, перекладывая все больше забот по управлению советским государством на Пономаренко. И кажется, решил напоследок распространить свет этой истинной веры не только на Восточное, но и Западное полушарие этого мира.
Вот только вера – не любит конкурентов. Как Святой престол должен отнестись к советским играм на исконно католических территориях – прикрываемых флагом Церкви?
– Укажите, ваше преосвященство, где и когда мы прикрывались вашим именем, указывая его официально? Согласитесь, что мы не можем быть ответственны за чье-то мнение – такие, как месье Фаньер, нас вообще исчадием ада считают, и что с того? И вообще, конкретизируйте – о каких наших действиях на вашей территории идет речь?
Вы прекрасно знаете, о чем я. Вся эта возня вокруг семьи Гевара – не ради же одного аргентинского чая вы это затеяли? А ваше участие в мятеже братьев Кастро, попытка вмешаться в гватемальский конфликт – или, полагаете, мы не знаем, отчего в Никарагуа так часто бились самолеты? Визит же младшего Гевары в Москву – причем для всего окружающего мира, сей молодой человек «проходит обучение в закрытом католическом заведении в Риме» – переходит все границы. Вам не кажется, что если нас столь беспардонно используют, то мы имеем право хотя бы знать о конечной цели этой игры и ставках в ней? Кто такой этот Эрнесто Гевара и чем он для вас так ценен?
– Ваше преосвященство, а что тогда имеем право сказать мы о явно враждебной нам игре некоторых представителей Церкви? «Чем больше они будут католиками – тем меньше коммунистами» – эти слова сказал кардинал Спеллман, – и они стали указанием к действию для иных из ваших пастырей. Причем не скрывается, что, отладив аппарат для обращения паствы в истинную веру, на латиноамериканском театре, предполагается в дальнейшем использовать сей ценный опыт в Европе, в том числе и для народов социалистического лагеря. Как мы должны отнестись к таким играм – уже явно направленным против нас?
Замечу, что кардинал Спеллман – это не более чем кардинал Спеллман. И его взгляд ни в коей мере не является официальным для Святого престола. И не разделяется его святейшеством.
– Пока не разделяется. Но напомню, что должно (и может случиться) всего через три года. Впрочем, наше предложение для его святейшества пройти лечение в Москве остается в силе. А пока ваши «американцы» развивают бурную деятельность, готовясь к возможной смене курса. Кто стоит за разговорами среди иерархов заокеанских приходов, не только в США, но кое-где южнее – что поскольку «папа не самостоятелен, а находится под влиянием безбожных коммунистов», то вполне каноничным будет поступить по примеру Русской же православной церкви, после революции отделившей от «прокоммунистической московской» истинную «РПЦ заграничную». И одними разговорами не ограничивается – о чем, я уверен, известно и в Риме, так что молчание Святого престола и персонально его святейшества по этому поводу не может не вызывать нашего беспокойства.
Тут я могу прояснить. Поскольку указанные вами лица пока не выступали ни с какими публичными заявлениями, то и Святой престол считает безусловно вредным открыть пастве факт возможного раскола. Тем более что среди членов названных вами приходов много и колеблющихся, и искренне заблуждающихся – а значит, есть шанс закончить дело миром.
– Мира не будет – и это решили не мы. Коммунизм или вера – вопрос неправильный. Как известной вам кинозвезде, супруге нашего героя, – ничто не мешает быть и коммунисткой, и католичкой. Общее у нас с вами, и непримиримое отличие от веры капиталистов, – что мы считаем личность (или «душу» по-вашему) высшей ценностью, а не товаром. И если в первые годы после Октября, во время восстановления народного хозяйства, в годы войны, для нас также на первое место выходило, что «коммунист обязан выполнять производственный план на двести процентов», то сейчас мы все больше внимания и ресурсов можем уделить духовному развитию наших советских людей. А для капиталиста – эксплуатируемый класс всегда останется лишь винтиком в машине, в лучшем случае потребителем масс-культуры. И лишь в качестве подобного же звена капитал видит роль вашей Церкви на территории, которую контролирует, – Гватемала показала со всей наглядностью, что никаких изменений «по-конституционному» американский капитал не потерпит, перешагнет через любые правила, даже свои собственные, силой раздавит бунтовщиков. То есть сломать угнетение и построить рай на земле можно только силой – что не выходит у вас, но хорошо получается у нас. Ну а когда победим – люди сами выберут, во что им верить. Вполне могут сочетать и оба пути – спросите о том у народа вашей же Италии.
В этом русский вождь прав – обычный человек слаб! Хотя наша христианская вера (в отличие от протестантов) ничего и никому не обещает в земной жизни – но простой народ с радостью воспринял мысль, что построение коммунистического рая на земле вовсе не исключает веры в Царство Небесное. И случись сейчас разрыв с Москвой и неизбежность выбора – еще неизвестно, что предпочтут большинство самых благочестивых итальянцев. Это даже советские понимают – если русскому коммунисту в церковь ходить очень не одобряется, то в Италии член ИКП, исправно посещающий все положенные службы, а также исповедь, это обычное дело (хотя и атеисты есть). Подобное (хотя и реже) встречается и в южных землях ГДР, и в Польше, и в Чехии – а вот протестанты пребывают не то что под полным запретом, но в роли бедного родственника. Теперь, значит, Сталин хочет и на Латинскую Америку – свет истинной коммунистической веры распространить? Но в любом случае Святой престол настаивает, чтобы любые дела на территории, относящейся к преимущественному влиянию Римской церкви – как минимум согласовывались с Римом!
– А разве в гватемальской миссии большая часть людей не была именно от Церкви? И разве на плантации семьи Гевара нет ее представителя? Что до полной открытости – то позвольте прояснить. На крупного и опасного зверя охотятся, чтобы не спугнуть до времени – так и здесь, вовсе не желательно, чтобы в Вашингтоне видели «советский след» в тех краях, ну а Церковь там игрок привычный. Вы можете гарантировать, что информация, которую мы вам откроем, – не утечет в ЦРУ? С последствиями, нежелательными не только для нас, но и для вас. Тем более что пока и открывать нечего – наша деятельность в Латинской Америке носила исключительно подготовительный и ознакомительный характер. Ведь Арбенс даже оружия получил – чисто символическое количество, и то не от СССР, а со складов ГДР и Чехии. И нельзя сказать, что Советский Союз слишком активно выступал в защиту гватемальской революции – роль Римской церкви и то была более на виду. Так что же мы должны были «согласовать»?
Так я полагаю, что одной «подготовкой и ознакомлением» не ограничится? И все-таки, какую роль вы отводите молодому Эрнесто Геваре?
– Очень перспективный молодой человек, с большим потенциалом. Ну а что из него выйдет здесь – посмотрим. Ведь «ничего не предрешено», помните наш давний разговор? И даже то, что случилось когда-то в иной истории, – не факт, что произойдет в этой.
Не сказал ничего – и сказал многое. Значит, с большой вероятностью этот молодой человек в ином будущем стал известной фигурой. И советские сейчас готовят его к той роли, что им была сыграна… что сказал его «отец» американскому послу в Гватемале (у Святого престола всюду уши есть!), «заготовка для будущего апостола»? Будем внимательно наблюдать!
И будет ли молодой Гевара хранить то, что ему откроют, – от своей родной матери? Которая, будучи католичкой, прислушалась к словам одного надежного человека – и сейчас спешит через океан!
И, конечно, законное право Церкви – это обеспечить и мать, и сына (принадлежащих к католической вере!) пастырским напутствием. Которое включает неотъемлемо – и обязанность регулярной исповеди.

Из послания отца Серхио папе Пию Двенадцатому (передано из Москвы в Ватикан со спецкурьером) 

Ваше святейшество, во исполнение вашей воли, я собрал воедино все доступные мне сведения о названном Вами лице и о его приезде в СССР. И могу заявить со всей серьезностью – главной целью «аргентинского» проекта Сталина был именно этот человек!
Он пока еще не имеет никакого политического влияния, и не совершил ничего героического (кроме своего мотовояжа три года назад – но это все ж не слишком выделяет его из множества подобных ему искателей приключений). Тем более он был никем, когда десять лет назад возле него появился «дон Б.», занявшийся его воспитанием, – при этом, как мне удалось узнать, он не единожды намекал своему подопечному на некий «экзамен» или «миссию», которая ему предстоит. Здесь же в Москве наш объект постоянно находился в компании известного вам К., также не единожды встречался с супругами Смоленцевыми, и с госпожой Лазаревой – роль этих людей вам известна. Наконец, по весьма вероятной информации, его удостоил аудиенции сам Сталин! И разумное объяснение всему этому может быть лишь одно – этот человек еще станет  великим в этом веке!
Именно затем Б. (таланты и послужной список которого весьма впечатляют) был приставлен к нему в воспитатели и все эти годы занимался одной этой задачей – подчеркиваю, не ростом советского влияния в Аргентине и не обеспечением там интересов СССР. А исключительно служил наставником для молодого дона Гевары. Других занятий («фронтов», как говорят советские) для такого профессионала не нашлось?
Далее, Гевара совершил свое путешествие на мотоцикле. Опять же, при материальной (и весьма недешевой) поддержке от «дона Б.», при этом не совершив никаких деяний, важных для СССР. Подобно «коронационному путешествию» наследника престола, совершаемому для расширения кругозора, иметь представление об окружающем мире? И хотя в «Дневнике мотоциклиста» указано, что инициатором был якобы друг нашего героя – бесспорно, что без ведома и дозволения «дона Б.» его опекаемый никуда бы не поехал.
Второй вояж, завершившийся Гватемалой. Тут уже заметны какие-то попытки полезной деятельности нашего героя – оказание квалифицированной медицинской помощи страждущим. И в то же время крайне сдержанное его участие в «политике» – снова роль скорее наблюдателя, пусть и глубже погруженного в происходящее, чем прямого участника. Замечу, что такой же в целом была и роль СССР в гватемальских событиях – больше сбор информации, чем реальная помощь Арбенсу.
И, наконец, визит героя в СССР – тайный, замаскированный легендой про «обучение в Европе». Где его гидом (и, скорее всего, новым наставником на путь) стал уже названный мной К., идеал которого (о чем мы говорили еще до приезда Гевары) это «апостол с АК-44 наперевес: кто не захотел принять мое разумное доброе вечное и не убрался с дороги – я не виноват!». Темой нашей беседы тогда был незавершенный роман писателя Ефремова, где, как я понял, некие высокогуманные земляне на отсталой планете, где «феодально-фашистская диктатура», дали себя убить, поскольку не решились стать убийцами сами. Сам К. отзывался об этом эпизоде с явным пренебрежением – выразив мнение:
– Тот кто сильнее – не добрее, не праведнее, не духовнее! – выживет и будет сеять свое дальше. А слабый, при всех иных своих качествах – перестанет быть. Отсюда следует, что истинное добро обязано быть с кулаками – а еще лучше, с автоматом. Чтоб жить и распространяться не только на небесах, но и на земле.
Это мнение весьма распространено в СССР среди тех, кто решает, определяет политический курс – что «мировой капитал» без боя не уступит, пойдя на нарушение любых законов, любых даже собственных правил. Библейскую фразу «не мир я принес, но меч» К. толкует, что «Слово без стоящей за ним Силы не стоит ничего». По некоторым (очень неясным) намекам, наш  герой в том мире принял мученическую смерть («бесполезную», опять же по моей информации), и теперь Советы хотят переиграть ситуацию, сделав из «распятого и бессильного» – беспощадного убийцу, «апостола с автоматом».
Перспектива может быть ужасной. Ибо тот же К. – на вид милейший собеседник, самых строгих моральных качеств перед «своими» – не имеет абсолютно никаких тормозов в отношении «врагов»: и то, что он сделал в Китае пять лет назад (что даже власти СССР не одобрили, сочтя за «чрезмерную жестокость»), лучший тому пример. И если он вылепит нашего аргентинского знакомца по своему образу и подобию… Вам напомнить, Ваше Святейшество, что некий Салот Сар был таким же милым тихим интеллигентным студентом Парижской Сорбонны – до того, как вернулся к себе на родину. А в кого превратится завтра молодой сеньор Гевара и к чему он будет призывать толпу – которая пойдет за ним на бой и на смерть, ради лучшей своей жизни не на небесах, а на земле?!

Южный Лаос. 
Допрос сбитого американского пилота 

– Я – капитан Майк Кеннеди, ВВС США. Согласно инструкции, могу назвать только свое имя, звание и личный номер. И требую к себе отношения, положенного статусу военнопленного!
– Мистер Кеннеди, вы не понимаете, в какой заднице вы оказались. Мы находимся в Лаосе – которому ни США, ни Южный Вьетнам так и не соизволили объявить войну. Следовательно, вы никак не можете быть военнопленным. Однако вы сбрасывали бомбы и напалм на лаосскую территорию, убивая мирных лаосцев, и потому ваш статус – это бандит, пойманный во время разбойничьего налета.
– Ну вы, не знаю, как вас там, тоже не похожи на местного! Я слышал, что если в первые годы в Москве подбирали для засылки сюда всяких бурятов и таджиков – так, кажется, называются у вас эти национальности, – то теперь уже и не стесняетесь?
– Мистер Кеннеди, войска Демократической Республики Вьетнам находятся на территории Королевства Лаос согласно договору о военной помощи – то есть в полном соответствии с международным правом. Ну а наша миссия оказывает услуги советников – также по приглашению лаосского правительства и с разрешения командования экспедиционной группировкой армии ДРВ. И никто не претендует на право лаосских властей вести суверенную внутреннюю политику, в соответствии с законам Лаоса. Которые весьма суровы к пойманным разбойникам.
– Не считайте меня дураком, товарищ из Москвы! Нам такое хорошо знакомо – и думаю, что ваш статус здесь мало отличается от нашего где-нибудь в Гондурасе или на Кубе. Окей, раз уж по миру идет такая игра, в которой не жаль туземных пешек – но фигуры должны биться лишь фигурами, дозволить это пешкам дурной вкус! А вдруг они после и к вам перестанут испытывать почтение – как япошки, которых мы выучили цивилизации, на свою голову?
– Мистер Кеннеди, вам еще предстоит убедиться в смягчении местных законов под влиянием цивилизации. Лаос, как и Вьетнам, очень долго был в орбите Китая, под его культурным влиянием – в том числе и в отношении пыток и казней. А сегодня вас всего лишь повесят на площади – если бы это услышал какой-нибудь приговоренный преступник лет сто назад, то считал бы, что ему крупно повезло. Повесят публично – что поделать, не все еще предрассудки удалось искоренить. Выгляните в окно – народ уже собирается на такое зрелище.
– Повесят?! За что?! И где обвинение, суд, защита!
– За шею, мистер Кеннеди, – мы же не звери, чтоб за ноги. Что до формальностей – то, поскольку ни ваша личность, ни сам факт вами содеянного не вызывают сомнений, единоличное право решить вашу судьбу имеет местный аналог вашего шерифа – по-лаосски его должность называется долго и цветисто. Вон того важного мужчину видите – это он и есть. Вас передадут ему, он прикажет своим помощникам – а вся эта толпа будет смотреть, как вы пляшете в петле. Закон здесь предусматривает десяток видов казни, включая такую экзотику, как потоптание насмерть королевским слоном – применяется к знатным особам, посягнувшим на престол, – но в вашем случае и петли достаточно. За то, что жгли напалмом мирные деревни.
– Послушайте, вы! Моя фамилия Кеннеди – да, я не близкий родственник Джо Кеннеди, председателя банка «Коламбия», который был в войну нашим послом в Британии, или его сына Джона, одного из самых молодых сенаторов США, наша ветвь семьи очень-очень дальняя – но я уверен, всем Кеннеди не понравится, что вы так поступили с кем-то из клана! А наша семья в Штатах – далеко не самая последняя по политическому весу! Они этого не забудут и не простят – всей вашей стране!
– Можно подумать, что сейчас они – друзья Советского Союза. А как бы они поступили, если бы вас в вашей Америке обвинили бы в массовом детоубийстве – стали бы спасать вас от электрического стула? И когда завтра в газетах, и не только советских, появится «один из семьи Кеннеди убивал женщин и детей в стране, с которой США даже не воюет», – что сделают названные вами лица, выступят в вашу защиту или постараются откреститься?
– Но послушайте! Я всего лишь исполнял приказ!
– Я тоже всего лишь делаю свою работу. А что будет после, то наверху виднее – и разбираться с этим буду уже не я. Молчите, мистер Кеннеди? Ну что ж, ваше право. Конвой!
– Эй, послушайте, неужели мы не можем найти какое-то другое решение?
– Найти можно, было бы желание. Согласно договору, мы можем оставить в распоряжении советской военной миссии тех пленных, которые «имеют особую информационную ценность». Посидите тогда до урегулирования конфликта в комфортных условиях, и полетите домой – если до того вам не повезет быть обмененным на кого-то из наших. Но вы же сотрудничать не желаете – что ж, ваше право.
– Будьте вы прокляты! Что ж, у нас в Штатах это называется «сделка со следствием». Спрашивайте, что вы хотите узнать?
– Прежде всего, ваша часть?
– Двадцать седьмая истребительная авиагруппа. Элитная часть, специализирующаяся на сопровождении «стратегов». Чистые истребители – так что ваши обвинения напрасны, мы на головы вьетнамцев или лаосцев ничего не бросали. Оказались здесь, потому что кому-то в Вашингтоне пришло в голову, что все эскадрильи ВВС надлежит пропустить через Вьетнам, ради получения опыта. Мы прибыли на базу под Сайгоном, могу на карте показать, в середине июля. А летали, сопровождая даже не бомбардировщики, а вертолеты – опять же, кто-то с большими погонами решил, что в этих джунглях пехота, посаженная на вертолеты, будет более эффективной, чем наземные войска. С главной задачей – разрушить «тропу дяди Хо», по которой с Севера непрерывным потоком идет помощь местным комми. Бомбежки вслепую оказались малополезными, и целей не различить в этом проклятом лесу, где даже напалм горит плохо, и дорого терять В-36 и В-52 от ваших истребителей, а особенно зенитных ракет. Нет, я не штабист, а простой пилот – но я ведь слушаю, что говорят парни в офицерском клубе? И я не успел причинить местным никакого ущерба – был всего лишь второй мой вылет здесь, когда меня сбили!
– В вашей элитной эскадрилье служат настолько неопытные пилоты? И вы – капитан ВВС, а не второй лейтенант.
– Парни, кто воюют тут давно, говорят, что над Лаосом гораздо жарче, чем над Вьетнамом. У вьетнамских бандитов самое частое оружие – это пулемет ДШК, даже малокалиберные зенитки очень редки. А в Лаос вы успели перебросить истребители, ракеты и, главное, локаторы – оттого даже над джунглями, где нет никаких военных объектов, прикрытых наземной ПВО, тебя могут атаковать «миги», внезапно и превосходящими силами. У нас тоже есть локаторы на вьетнамской территории, но расстояние и горы на границе сильно мешают им видеть обстановку так же хорошо, как вам. Тем более что нам здесь приходится летать всего лишь парой или звеном – у вертолетчиков очень напряженная работа, и выделять на каждую их миссию по целой эскадрилье просто не хватит сил, а также горючего – после майского фейерверка в Сайгонском порту у нас с топливом трудности до сих пор. Обычный порядок взаимодействия нас и «эйр кав» – эти десантники на вертолетах успели уже прозвище получить, «воздушная кавалерия» – они дают заявку в штаб, и звено истребителей в указанное время прикрывает район, где вертолетчики будут работать. А ваши локаторы нас видят, в вашем штабе выбирают жертву и посылают сразу десяток «мигов». Именно это и случилось в том последнем моем бою – нас было двое, я и первый лейтенант Вуд, а ваших двенадцать – правда, четверо сразу занялись вертолетами, но и восемь «мигов» против нас двоих – это слишком много! Я не видел, успел ли катапультироваться Вуд – скажите, он тоже в вашем плену?
– Нет. Среди пленных вы единственный пилот-истребитель.
– Жалко Фрэнка, он был хорошим парнем. Из Небраски – и показывал мне фото своих родителей. И девушки, которая его ждала.
– А тех, кого ваши подопечные жгли напалмом, вам не жалко?
– Послушайте, я же сказал, что в том вылете мы сопровождали не бомбардировщики, а «эйр кав»! А эти парни десантники, а не каратели вроде ваффен СС! И туземцы тоже не невинные овечки – сразу, как я приземлился, меня встретили не мирные лаосские крестьяне, а вьетнамские солдаты, их там был полный лес! Они меня избили прикладом, отобрали не только оружие, но и личные вещи, все что было в моих карманах, даже ботинки сняли, заставив босиком бежать! И трое суток держали даже не в тюремной камере, а в zindan, так звали это место – грязная яма в земле, сверху решетка из бамбука, дождь беспрепятственно льет, на дне вода по колено. Кстати, со мной там были четверо парней из десанта – могу я узнать об их судьбе.
– Можете очень скоро увидеть. На площади, где уже собралась толпа.
– Ужасно, что парни из Штатов должны умирать в этой стране, о самом существовании которой они могли и не знать прежде.
– Вас никто не звал во Вьетнам. Вы ведь могли отказаться, капитан Кеннеди, – с вашим-то положением и связями, нашли бы повод сюда не попасть. Отчего согласились?
– Мы, Кеннеди, все добрые католики. Не протестанты – помня о том, что самый первый из Кеннеди зарабатывал на жизнь тем, что делал бочки, а теперь его праправнук заседает в Сенате США. Наша американская мечта, что «каждый чистильщик сапог при усердии и добродетели может стать миллиардером», – мне кажется, лучше протестантского «кому благоволит Бог, тот успешен», это каким-то фатализмом отдает. Как подобает католику, я каждое воскресенье ходил в церковь – где преподобный отец Джошуа читал проповеди, пользующиеся большим успехом у паствы. Что настало время решающей битвы добра (свободы и демократии) со злом коммунизма – и место для каждого в раю будет определяться по делам его. Да, я верю в Бога, рай и ад не больше и не меньше, чем любой образованный человек в наше атеистическое время – но я спросил себя, а что я сделал в жизни благого, что бы могло быть отмеченным на небесах, если рай есть? Или, если по-вашему, «где смысл жизни» – кажется, о том писали ваши Достоевский и Толстой?
– Смысл жизни в том, чтобы убивать во имя веры? Знаете, мистер Кеннеди, тринадцать лет назад в Сталинграде я был лейтенантом-комвзвода. Немецкий пулемет прижал нашу роту к земле – и тогда я в первый и последний раз молился Богу: «Господи, если Ты есть…»
– О спасении своей жизни?
– Нет. О том, чтоб Бог, если Он есть, дал бы мне доползти на бросок гранаты и не промахнуться – а после, забирай меня, Всевышний, в рай или ад, мне будет все равно! Бог вероятно, был добр – и наша рота выполнила боевую задачу, и я остался жив. Но там против нас были враги, фашисты, пришедшие на нашу землю, чтобы убить всех русских или сделать своими рабами. А от кого вы, мистер Кеннеди, защищаете свою страну здесь, в Лаосе? Что, народный Вьетнам собирается вторгнуться и захватить США?
– Отец Джошуа говорил, что, если коммунизм не остановить, он расползется по всему миру. Сегодня Вьетнам, завтра Филиппины или Япония, послезавтра Бразилия или Куба, и, наконец, он придет в Штаты! И что настало время не слов, а дел – и что убивать тех, кто служит красному злу, это благо даже для тех заблудших, ибо прерывает их путь греха. Я слышал, что в последнее время таких, как отец Джошуа, стало в Америке уже достаточно много. Они называют себя «рыцарями Христовыми», что-то вроде воинствующего монашеского ордена – вроде бы первыми из них были военные капелланы, прошедшие Вьетнам. Говорят, что Рим, то ли вынужденно склонившийся к союзу с красным дьяволом, то ли прямо предавший веру, уже не может претендовать на высший духовный авторитет. Я не знаю, насколько это распространено среди епископата – я ведь не служитель, а мирянин. Но если даже служитель Господа призывает на проповеди – убей красного, и тем ты спасешь и его душу и свою, – то что вы хотите от меня?
– Ну, мистер Кеннеди, вы же не овечка на привязи – а если ваш пастырь завтра скажет «жену и детей убей во славу Господа»? Ладно, сейчас с вами побеседует наш представитель от ВВС, по узкотехническим и тактическим вопросам. Очень не советую лгать, раз уж вы согласились сотрудничать – некоторые ответы нам известны, и если поймаем на неточностях, то можем счесть наш договор расторгнутым.
– Скажите… Я слышал, как вас называли вьетнамцы. Это вы – Куницын, который был на базе Синьчжун пять лет назад?
– Даже не однофамилец. Отчего-то «1цын» стало у «наших» вьетнамцев таким же нарицательным именем всех советских товарищей, как у вас «янки».

Лазарева Анна Петровна 

– Владика этой осенью в Нахимовское? В одиннадцать лет, ребенка из дома – в казарму!
Вспоминаю этот свой недавний спор с мужем, глядя на женщину, сидящую напротив. Все матери – нормальные матери! – одинаковы: за своего ребенка стоят горой. Отлично могу понять, отчего в истории были женщины-правительницы, но чрезвычайно мало женщин-полководцев вроде Жанны д’Арк. Потому что даже я – сама убивала врагов, но никогда не смогла бы, как в той песне – «Я маршал, посылающий на смерть. Своих ушастых, стриженых мальчишек» – из будущего, но и по нашему радио уже звучала. Я говорила с нашими Маршалами Победы – слыша от них похожие ответы: так было надо . Потому что альтернативой было само выживание нашей страны и нашего народа – и задачей наших советских мастеров войны было, чтобы меньше погибло наших мальчишек и больше сдохло фрицев и самураев. И лишь Георгий Константиныч Жуков – в этой истории в пятидесятом году командовавший в Китае Вторым Великим Походом (как именуют в Пекине наше наступление на юг, от Стены до Янцзы), сказал мне, в абсолютно неофициальной обстановке:
– Была у меня мысль вперед пускать «наших» китайцев, чтоб меньше похоронок в русские деревни. Так они ж по сравнению с нами воевать не умеют – хотя и учили мы их, а все равно небо и земля. Кровью лишь умоются без пользы, а после все равно нам за них доделывать – так что пришлось наши ударные танковые группировки, а китайцы на подхвате. Хорошо, потери были невелики – гоминьдановцы драпали так, что только пятки сверкали. Американцы были врагом куда серьезнее – но уж слишком привыкли с заведомо слабым воевать и при своем господстве в воздухе. А в окружении ненадолго их духу хватило.
И как там, в Китае, сейчас – когда наши форсировали Янцзы? Ударная армия Ли Юншена – которого велено сделать китайским Маршалом Победы – успешно наступает на Шанхай. Между прочим, товарищ Юншен и в самом деле может считаться лучшим из китайских полководцев – пока единственный китаец, окончивший в Москве полный курс нашей военной Академии имени Фрунзе, учившийся у тех, кто брал Берлин. И в штабе у него советские товарищи, ошибиться не дадут, поправят – и в составе его армии ударным кулаком, советская танковая дивизия, и наступать ему по тому берегу Янцзы, под «зонтиком» советской авиации с нашего берега, – так что выиграть он просто обязан, и с разгромным для Чан Кайши результатом, иного товарищ Сталин не ждет.
Гораздо хуже в Палестине – доигрались израильские товарищи в свою самостийность! Но ничего, справимся – чай, не Куба, у нас под боком, плечо подвоза короткое, так что не позавидую после египтянам, иорданцам, кто там еще вылез? И опять же «есть мнение», что после этой войнушки еврейской свободы от воли Кремля будет поменьше, ну а границы уже нормально советского Израиля существенно побольше – но о том разговор после, когда победим.
Итого: имеем сейчас две войны, у каждой из которых есть шанс перерасти в Третью мировую – поскольку американские войска наличествуют и в Китае, и в Египте. Но надеюсь, что президент Эйзенхауэр не дурак – после вьетнамских событий три месяца еще не прошло, и, конечно, спектакля, что мы его послу устроили. Нет сейчас у США никакого атомного превосходства – и отлично понимают, что в любом случае их победы не будет. А американцы очень разумный народ – воюют, лишь когда абсолютно уверены, что победят. И что также немаловажно, нет у них в этой реальности уверенности в своих силах, гордости «мы сделали это – и можем повторить»: в Европе они высадились, когда наши уже под Берлином стояли, и даже на границу Германии только-только успели выйти до капитуляции Еврорейха. И на Тихом океане почти четыре года играли с японцами в перепихалочки-потягушечки на далеких островах, которые не на всякой карте и найдешь, – а пришли советские, и в один месяц не только вынесли самураев из Маньчжурии, Кореи, северного Китая, с Курил и юга Сахалина, но и перетопили все, что еще осталось от японского флота. А вот Бомб на Хиросиму и Нагасаки здесь не было (не успели американцы), так что и тут вклад США в победу был сильно меньше, а вот СССР – намного больше. И не было Корейской войны – так как по итогу сорок пятого года вся Корея социалистическая, – а был Китайский конфликт в пятидесятом, закончившийся уже упомянутым мной нашим наступлением на юг до Янцзы, где фронт застыл на пять лет. Теперь вот, хочется верить, не будет и двух Китаев, не дадут Чан Кайши на Тайвань удрать.
А я вот – беседую сейчас с этой женщиной. Отодвинув в сторону прочие дела – которых у Службы партийной безопасности, уж поверьте, более чем достаточно. Поскольку сказал Пантелеймон Кондратьевич (мой непосредственный начальник): «Вам, Аня, как женщине и матери, гораздо легче будет общий язык найти».
Но расскажу обо всем по порядку. Что донья Селия Гевара (мама нашего будущего Команданте) вдруг забеспокоилась о судьбе сына – вполне понимаю. И верю без всякой поповской чертовщины – у меня самой было, когда я посреди важного совещания встревожилась без причины, едва до конца досидела, и за телефон: оказалось, Владик на тренировке ударился сильно, слава богу без особых последствий. Ну а тут когда сначала наши товарищи из Аргентины, с плантации Матавердес, сообщили, что донья Селия внезапно собралась в Европу, причем не пароходом, а заказала билет на рейс «Алиталия» – быстрее, но дороже почти в десять раз! – то первой реакцией был приказ «дону Педро»: это ваша подопечная, вам этот пожар и гасить!
И вылетел спецрейс Ту-104 в Рим – мы страна богатая, можем себе позволить. Успел в срок – тут надо еще объяснить некоторые особенности воздушного сервиса. Если в «Аэрофлоте» на дальних рейсах уже вовсю летают Ил-18, да и Ту-104 начали все же поступать не только военным, то «Алиталия» на упомянутой линии Буэнос-Айрес – Рио-Де-Жанейро – Дакар – Мадрид – Рим использует исключительно четырехмоторные поршневые «бреда». И дело тут не в консерватизме – а в принципиально иных взглядах на сервис, обусловленных особенностями пассажиропотока. Нет пока на трансатлантических рейсах наплыва туристов, массы народа в экономклассе – тех, кому надо быстро и недорого. Оттого люди не слишком богатые довольствуются морским транспортом – от портов США до Англии бегают суперлайнеры, «Куин Мэри», как в довоенное время, «Юнайдед стейтс», новый американский рекордсмен, всего пять суток от Нью-Йорка до британского Саутгемптона. А летают пока что немногие, но состоятельные, требующие комфорта и готовые за него платить. Скоро уже это переменится – и выйдут на трассы большие реактивные, вроде «Боинга-707», и наши (совместно с немцами) делают свой «аэробус», но пока что салоны летящих через Атлантику самолетов рассчитаны на немногих богатых: не ряды кресел, как в Ил-18, а отдельные купе со спальными местами. У нас такого нет – советские люди привыкли, что от Ленинграда до Одессы или от Москвы до Свердловска можно и в кресле несколько часов посидеть. А дальних международных рейсов у нас пока практически нет, за пределы соцлагеря. Да и «Алиталия» скорее исключение – как она получила доступ к полетам через океан, традиционные владения американских авиакомпаний, это история отдельная, спасибо Святому престолу – который весьма обеспокоен положением своей многочисленной паствы в Латинской Америке. Но для моего рассказа существенно, что «Бреда-308» летит куда медленнее, чем курьерский Ту-104, – а значит, товарищ Быстролетов в Рим успел вовремя, чтобы донью Селию уже встречать в аэропорту.
И была, как доложили наблюдающие товарищи, очень бурная семейная сцена. Доклад от самого Быстролетова я не получила (надо думать, он пишет его сейчас) – поскольку, как сам сказал, не имел возможности на долгое время остаться вне общества крайне обеспокоенной и решительной сеньоры. И официальная версия, по которой молодой Гевара отправился в Европу (по легенде, в Италию), не помогла.
– Что, мой сын проходит сейчас обучение в каком-то закрытом заведении? Так я надеюсь, вы его не в монахи определили, с обетом молчания? Имеет он право с матерью увидеться – ради того перелетевшей через океан?
Ситуация явно выходила из-под контроля – напомню, что в Римской церкви были и сторонники американского курса. Да и прочим персонам в РКЦ вряд ли понравилось бы, узнай они, что именем Церкви мы прикрываем иные свои деяния и планы. Тем более что никто среди товарищей попов (даже полностью дружественных нам) не был в курсе кубинского проекта и не знал, кто такой Че Гевара.
Пришлось Быстролетову (не без участия наших товарищей в Риме) выходить на связь с Москвой по ВЧ. Чего стоило Пономаренко добиться разрешения товарища Сталина (который сохранял за собой монопольное право давать «добро» на посвящение в Тайну иных времен, новых людей), о том промолчу. Решающими аргументами были:
– Селия Гевара изначально готовила своего старшего сына к «особой роли в истории». При этом она искренне его любит – и достаточно умна, чтобы, узнав о его роли в будущем, оценить угрозу для него от «проклятых гринго». Наконец, сам факт Контакта американцам известен, и то, что мы сообщим матери Че, не будет выходить за рамки той версии, что была озвучена мистеру Райану.
– Под вашу ответственность, товарищ Пономарэнко. И помнить, что кубинский проект в целом для дела коммунизма важнее чьих-то материнских чувств!
Это значит, что товарищ Сталин дает нам карт-бланш на любые  действия. Ну, надеюсь, что эта аргентинская сеньора вовсе не станет, как клуша, вопить о том, о чем надо молчать? Мы вовсе не кровожадны, если даже Деникину позволили умереть в Крыму своей смертью – не из слюнявого милосердия, а ради выгоды для СССР: и раскол в лагере белоэмигрантов, и наши товарищи историки были рады бывшее «их превосходительство» к написанию шеститомной «Истории Гражданской войны» привлечь, для взгляда с той стороны – ну а что этот белый гад при этом думал, неважно, объективно ценны лишь дела. Ой, выходит, так и сволочь Василя Кука, который моего сыночка чуть не зарезал, простить могут – не допущу! Ладно, с ним после разберемся – а пока, что нам с этой сеньорой делать? К которой и товарищ Быстролетов испытывает не только дружеские чувства (как мне доложили) – и на нашего главного героя крайне отрицательно подействует, если с ней что-то случится!
Ей сорок семь – но выглядит моложе. Фигура подтянутая – за собой следит. Одета немного старомодно, в строгий костюм с белоснежной блузкой – в Москве женщины так одеваются лишь на очень официальных мероприятиях (спасибо «Дому итальянской моды»). Обручального кольца на пальце нет – а ведь формально не в разводе. И часы на руке выбиваются из образа – не маленькие дамские, а большие, «швейцарские офицерские».
– Госпожа Лазарева, вы наконец объясните мне, что происходит? Зачем вам нужен мой сын?
– Вы знаете, кто я, сеньора Гевара? Ведь пока нас еще не представили друг другу.
– Мы хоть и вдали от Европы, но тоже в курсе мировых новостей. И читаем газеты. «Та, что стояла рядом с русским вождем, когда он едва не объявил войну Соединенным Штатам». «Самая загадочная фигура в русской власти». Вас едва ли не современным подобием Екатерины Медичи считают. Но я имею право спросить даже у вас: зачем вам нужен мой сын?
Верно – вспоминаю, что писали обо мне их газеты после того дня. Девятое мая этого года – день, когда американцы бомбили Ханой, а мистер Райан прилетал в Москву выдвигать нам ультиматум. И получил в ответ – вот не умеешь ты играть в свой же «покерфейс», поверил в нашу версию «мы из будущего», и что у нас за спиной другой СССР, побеждающий в Третьей мировой войне, а под вами пороховая бочка Йеллоустоун, которую мы можем взорвать, устроив катаклизм всему миру, но прежде всего вашему континенту. Эта информация так и осталась достоянием Тех, Кто Решает, – иначе ой что бы у них на бирже началось! – но среди зрителей на Красной площади было полно и журналистов из всех стран, которые видели меня на трибуне Мавзолея, причем стоящей между  Сталиным и Пономаренко (который неофициально считается в СССР второй по значимости фигурой и самым вероятным преемником вождя), а это, по советским реалиям, означало… И ведь не объяснишь же, что эта сцена тогда исключительно для мистера Райана была предназначена – где еще в той конкретной ситуации должна была стоять та, кто является тайным послом «иного» СССР в этом времени? Ну а газетеры такого понаписали… и фото мои тоже, как прямо с того дня, так и самые разные прежде, вплоть до кадров из фильма, где мы с Лючией вместе снялись.
– Вопрос неправильно поставлен, сеньора Гевара. Пока что мы были нужны вашему сыну больше, чем он нам. Кто обеспечил ему безопасность, когда он решил прокатиться на мотоцикле, – подумайте, что было бы, отправься он в свой вояж как сам хотел, вдвоем и на груде старого железа, которая развалилась бы через сотню миль; да он там реально мог погибнуть. Как и в Гватемале – где ему опять же показали революцию вблизи, сделав все возможное, чтобы он там голову не сложил. Да и до того – кто спас вашу семью от разорения, обеспечив вам достойную жизнь, а вашему сыну – возможность продолжить образование, – вам сказать или сами догадаетесь?
– Значит, Педро… Он делал все по приказу? Вашему или чьему-то еще?
И правда в него влюблена. Я-то ожидала, что сейчас ее слова будут – удивление, «так все это было подстроено, с самого начала». А она первым делом про своего «дона Педро» подумала – ну да, с законным мужем у нее давно абсолютное охлаждение, а других мужчин (судя по докладу, что у меня на столе) у нее так и не было – и как она сама убеждена, и не будет.
– Нет. Позвольте вам объяснить некоторые особенности тайной работы – если вы читали про меня в газетах, то знаете, чем я занималась в войну. В отличие от солдата на фронте, тайного агента в чужой стране невозможно контролировать. Верность его можно купить – но нанятые за деньги ненадежны, они легко предадут, если кто-то предложит больше, и уж, конечно, ни за какую плату не станут рисковать жизнью. Потому тех, чья верность обеспечена деньгами или компроматом, используют исключительно для эпизодических поручений – это про них сказано, что «в разведке нет подонков – есть кадры». А на долгосрочный проект пригодны исключительно те, кто служит за идею. Те, кто не будет исполнять приказ – если с ним не согласны. Тот, кого вы знали как «дона Педро» – не рассказывал вам о своей подлинной биографии?
– Я уважала его право на личное, Мне было достаточно его честного слова кабальеро – что там нет ничего порочащего.
– Русский графский титул – это по-вашему гранд, а не простой кабальеро. Хотя у нас отменили дворянство в семнадцатом году. Еще у вашего друга два университетских образования, дипломы доктора права и доктора медицины. И увлечение марксизмом с ранних лет – точно так же, как вы, сеньора, воспитывали своего сына! – и русская революция, где ваш друг с самого начала выбрал сторону, служа в ЧК, оно же после ОГПУ, затем НКВД. Подобно киношному Индиане Джонсу, ему приходилось работать в самых разных местах – быть своим и на Уолл-стрит, и в Венском университете, и среди диких африканских племен; если я владею всего тремя иностранными языками, то он – двадцатью двумя. У него была жена, которая трагически погибла еще перед этой войной, детей завести так и не успели. Он вам не лгал, умолчал о чем-то – но ведь молчание не есть ложь. Вы же умная женщина, сеньора Гевара, насколько мне известно, – так подумайте: если человек с такими достоинствами, умениями и опытом десять лет работал, исключительно чтобы оберегать вашего сына и вас от всех возможных неприятностей, то какие ставки в этой игре?
Сумеет ли она остановиться в своем любопытстве? Понять, что излишнее знание – становится смертельно опасным и для ее сына, и для нее самой. Для нее, и для меня, это было бы лучшим вариантом. Ведь дозволение в крайнем случае посвятить ее в Тайну – вовсе не значит, что я обязана это сделать.
– Мой сын вовсе не «ставка»! Не пешка, которую можно смахнуть с доски, ради выигрыша. У вас самой есть дети – если верно то, что про вас пишут. Госпожа Лазарева, вы бы отдали своего сына – даже ради самой высокой цели?
– А разве вы, донья Селия, с самого начала не воспитывали его как будущего героя? О чем мечтали вы тогда? И, пожалуйста, не называйте меня «госпожа».
– А как к вам дозволено обращаться? Какой у вас чин – министерский? Или даже – канцлера? Если перевести на знакомые мне аналогии.
– Канцлером меня звать не надо, это слово в нашей стране вызывает нехорошие ассоциации с некоей личностью с черными усиками. Товарищ Сталин называет меня «товарищ Лазарева» – ну а вы можете называть меня «сеньора Лазарева», если вам так привычнее.
– Как вам угодно. Но все же – зачем вам нужен мой сын? Да, я растила его вовсе не для скучной жизни владельца плантации. Однако мое законное, святое право – знать, какую участь ему готовите вы!
– Донья Селия, можете мне поверить, что расходный материал, «пешек», как вы сказали, никто не станет готовить с юности. А вот героев – вполне!
– Герой может быть и трагическим. Мелькнуть яркой звездой – и сгореть. Может, это и оправдано в плане историческом, своей смертью что-то осветить. Но я не желаю такой участи – для своего сына!
Ну что ж – слегка приоткрою карты. И взгляну на ее реакцию.
– А если я скажу, что именно такая участь, яркой сгоревшей звезды, и была уготована вашему сыну? И мы решили поправить эту несправедливость – обучив его всяким полезным вещам и отдав под опеку надежных людей? Вы воспитывали его как будущего героя – ну а мы хотим дать ему школу будущего вождя. А вождю, в отличие от героя, противопоказано умирать молодым, он должен отыграть свою роль до конца и в идеале дожить до преклонных лет, чтобы в покое писать мемуары.
– Мемуары на покое пишут лишь свергнутые вожди. Тем более в вашей стране.
– А вы хотите, чтобы ваш сын умер в возрасте генерала Сандино – не дожив до сорока? И политикам, и полководцам положены в конце отставка и заслуженный отдых. Могу заверить, что наши и ваши интересы совпадают – относительно того, чтобы ваш сын дожил до старости, а вы нянчили своих внуков.
– Как вы можете знать будущее? Или вы, сеньора Лазарева, уверовали в свою роль Госпожи Судьбы, которую изображают дамой под вуалью? И это место не очень похоже на храм оракула!
Я улыбаюсь. Разговор наш происходит в гостевых комнатах на втором этаже «Покрышки», мотоклуба, где заправляют супруги Смоленцевы и моя «дочка» Инна Бакланова. А вуаль для меня сейчас необходимый атрибут – после того как мистер Райан поверил, что я являюсь «чрезвычайным и полномочным» посланником из будущего, возле дома на Ленинградке, где я проживаю, вместе с мужем и детьми, постоянно дежурит автомобиль из посольства США. Не нарушая советских законов – ведь никто не может запретить какому-то их атташе или третьему секретарю стоять в отдалении на московской улице и следить, куда я езжу? ОРУД уже повесил знак «остановка запрещена» – но перекрыть так все места возле дома в принципе невозможно. И наш головорез Валя уже предлагал организовать шпионам ДТП с тяжким исходом – но решили сделать проще: несколько одинаковых машин и несколько женщин под вуалью, одетых одинаково, тем более что фасон «бэтвумен» (тоже прозвище от Кунцевича) идеально скрывает небольшие различия в фигуре, походке, пластике движений. На эту тему уже и Райкин успел проехаться с эстрады, и в какой-то кинокомедии тоже было обыграно – так что «летящие» накидки, плащи и пальто очень нескоро выйдут из советской моды, раз они так подходят и для нашей службы, и просто для женщин, желающих остаться неузнанными. Удивительно, как американские шпионы еще не оценили – пока что личный состав их посольства, привлекаемый для сомнительных действий, это исключительно мужчины. И шляпа с вуалью оказалась тоже полезным атрибутом, не только в довоенном фильме «Цирк» с Орловой – да и просто идет мне этот головной убор… вот интересно, если я завтра надену что-то размером с колесо, украшенное цветами и вуалью, как во времена Блока носили, как скоро это в московскую моду войдет? Для чего это мне – да хотя бы чтобы американских шпионов нагрузить, они ведь из каждой мелочи, со мной связанной, будут после доклада мистера Райана глубокие выводы делать, напрягать мозги, тратить время. Кажется, в следующем веке это будут называть «тролление»?
– Ну, сеньора Гевара, в США и в Европе очень большие люди тоже часто решения принимают вовсе не в министерских кабинетах, а в неприметных клубах, отвлекшись от партии в гольф или бридж. Ну а мы в СССР больше интересуемся техникой – и двух-, и четырехколесной. Собравшись компанией, где все равны, без чинов и мундиров – и министр, и депутат, и генерал, и студент одного непростого вуза… и ваш сын, у которого все еще впереди.
– Я начинаю думать, что некоторые утверждения желтой прессы – это правда: например, что в вашей стране изобрели машину времени, как в романе Уэллса.
– Сеньора Гевара, вы ведь католичка, при всех ваших убеждениях? Вы не задумывались, отчего Данте поместил прорицателей, пытающих заглянуть в будущее, в восьмой круг своего Ада, глубже, чем даже убийц?
– Я не настолько религиозна, сеньора Лазарева. Но сказала бы, ответом на ваш вопрос, что лжепророки часто говорят от имени не Господа, а его антипода. И оттого их предсказания, даже будучи правдивыми, в конечном счете несут зло. Ну а будучи в значительной степени образованной материалисткой, ответила бы, что если Бог или судьба готовят для кого-то испытание, то на этом экзамене грех пользоваться шпаргалками и подсказками. Так как можно подсмотреть конкретный верный ответ, формально сдать экзамен – и быть не готовым к решению этой же проблемы в общем случае.
– Ну а мы, коммунисты, – верим не в Бога и судьбу, а в исторический материализм. По которому если что-то не совершилось, значит, для него не сложились условия, – а если условия есть, то это должно совершиться. И если мы эти условия создадим, вложившись в обучение того, кто сыграет решающую роль… Да, я вашего сына имею в виду. И очень надеюсь, что он этот главный свой экзамен сдаст – не на небе, в конце своей земной жизни, а гораздо раньше и тут, на земле.
– То, что ему предстоит сегодня вечером? Мой сын сказал мне, что его спутник Валентин, которого вы к нему приставили, давал такие намеки.
Ну, Валька, – убью, накажу, разжалую! Надо же думать, о чем говоришь.
Первое, что сделала сеньора Гевара, спустившись в зал, – это влепила пощечину Быстролетову. За десять лет лжи, как дурочку меня использовал, обманывал и меня и моего сына! Ну а теперь, может, угостите свою  даму обедом, товарищ русский шпион ?

Елена Рябинина, стажер Службы партийной безопасности («инквизиции») и студентка Высших курсов государственного управления 

Команданте – это майор, по-испански. Так нашего гостя сам товарищ Куницын зовет. Ну а я по-испански умею, как в детдом попала… да и куда мне было деться, деревню нашу фашисты проклятые сожгли, из родни не осталось никого, одна надежда была, что папа вернется, так уже после Победы пришло, что погиб он геройски в самой Германии, под городом Эльмсхорн, за неделю всего, как фрицы капитулировали. А в детдоме со мной испанцы были – дети коммунистов, как Алька из повести Гайдара, кого наши успели от франкистов спасти, вывезли в СССР. Одну мою подружку звали Роса, вторую как по-русски, Наталия – они тоже меня за свою вначале приняли, спрашивали, отчего я такая чернявая и лицом на испанку похожа. Да уж уродилась такой! Ну а после – «смоленцевское» училище, не самое главное, московское, а то, что в Ленинграде. Где владение иностранными языками очень даже приветствовалось!
Настоящее имя «товарища Геворкяна» считается секретом. Но в байкер-клубе такой вещи, как книга о мотопутешествии по Южной Америке, что на русском вышла уже, никак пропустить не могли! В советском издании фотографии автора не было – но нас учили выводы делать и информацию добывать: стоило «товарищу Геворкяну» случайно обмолвиться о некоторых обстоятельствах, как предположение возникло и не у меня одной, ну а дальше дело техники: достать книжку в первоисточнике, на испанском – а там портрет на первой странице. Ребята из клуба даже аргентинскую газету нашли в Публичной библиотеке – где статья о том, что «Эрнесто Гевара с друзьями совершает мотовояж», и тоже фотографии всей компании. Так что сомнений у нас уже не осталось. Да и еще «команданте» – ой, мамочки, это выходит, наш товарищ – разведчик-нелегал? Молодой для майорского звания – так не скажите, вот наш Коля Мамонов, «Генерал», ведь и правда генерал-майора в двадцать семь лет получил, на войне люди быстро взрослеют. А разведчикам тоже отдых нужен – даже не в смысле ничегонеделания, а сколько лет вдали от дома, от Родины, с ума можно сойти! Значит, вот так они домой в СССР и прилетают?
А после вызвали меня на ковер, да не к непосредственному моему начальству, а к самой Анне Великой. Наверное, и других «заговорщиков» тоже, но они мне ничего не рассказывали – как и я им. Вот умеет Анна Петровна разнос делать, голос не повышая и тем более без всяких таких слов, безупречным тоном – но от того еще страшнее.
– Вы понимаете, что хороший человек, весьма ценный для нашей страны, – и может погибнуть из-за вашего любопытства? И не надо клятв, что «все свои» – или вас не учили, что большую часть информации в разведках всех стран добывают из открытых источников, а не от влезания с фотоаппаратом в чужой сейф? Товарищ Геворкян – это товарищ Геворкян, и точка! А кто язык не удержит – тот ответит по максимуму, это я обещаю!
Ну да, если он майор и наверняка уже с наградами – а я еще только учусь… Хотя и настоящие задания выполняла – вот только врагов, которые замышляют нашу страну и народ погубить, я пока и не видела. А поручения были – самое первое помню, в прошлом году с торговыми автоматами, за которое я даже благодарность получила в приказе!
В магазине ведь как – сначала на кассу очередь, затем к прилавку. А как года три назад стали автоматы вводить, очень удобно: монеты опустил, за рычаг дернул, и забирай покупку. Самыми первыми были газеты, или, я не помню, газированная вода с сиропом и без, раньше появилась или позже? Ну а сейчас так купить можно и папиросы, и канцтовары, и бакалею, и рыбные консервы… да много чего уже придумали! И предприятия торговли заинтересованы – ведь если автомат на территории магазина стоит, то его продажи в плановые для этого магазина засчитываются. И ставятся эти автоматы не только в магазинах, но и в учебных заведениях, на вокзалах, у станций метро, да куда угодно можно поставить, где часто и много народ ходит. И не только в Москве – на пригородных станциях тоже сегодня можно их увидеть, и в городах вроде Подольска, Загорска, Люберец.
И, конечно, бывает, что автоматы ломаются. Чему и несознательные покупатели способствуют: начинают автомат трясти, бить по нему кулаком. Или даже пытаются ограбить, вскрыв денежный ящик топором, ломом, даже к трактору прицепив, был такой случай. Ну, явный криминал по части милиции – а мне поручено было разобраться с законным ремонтом. Обслуживанием (и ремонтом) торговых автоматов на территории Москвы и области занимается одно учреждение – считается, что когда один объект обслуживают разные мастера и по непредсказуемому расписанию, сегодня ты в Сокольниках работаешь, а завтра аж в Загорск посылают, то это большая гарантия честности, чем один человек на несколько закрепленных за ним точек (где он может что-то подкрутить и сжульничать, были вначале и такие прецеденты). Нормой считалось, что один мастер за день может сделать три выезда – вот только была информация, что этот норматив не вполне достоверен. Значит, надо разобраться и доложить!
И вот в один прекрасный день к одному из мастеров (отрекомендованному как «самый лучший, передовик, комсомолец») по указанию из Минторга прикрепляется хронометражистка (которая должна будет замерить затраты времени в течение трудового дня). Как вы догадались, этой «хронометражисткой» была я. Мастера звали Сергей, у него была образцово-плакатная внешность – похож на бригадира высотников из фильма, где сама Анна Петровна снималась. Мы встретились в девять, как было обусловлено, возле метро «Библиотека Ленина» – поскольку самая первая точка была недалеко, на улице Фрунзе в галантерейном магазине (автомат по продаже пуговиц). Затем мы поехали на улицу Алексея Толстого, папиросы. И, наконец, школа на Большой Ордынке (тетради, карандаши, резинки, пеналы). Когда закончили, близился вечер.
– Вот видите, Лена, три штуки! Больше никак не успеть.
На следующий день с утра Сергея остановили двое в штатском, показали удостоверение и – «пройдемте с нами, гражданин». Привезли в «инквизицию», и прямо в кабинет – где сидела я, и на мне был форменный китель с погонами старшего лейтенанта. Ну и лицо же было у парня, когда он увидел!
Что ж, гражданин Селезнев, признаваться будем? Вчера с первых же минут вы поинтересовались, москвичка ли я. Я ответила, нет – что ж, узнав это, вы поступили честнее, чем таксист, который «вез клиента с Ярославского вокзала на Ленинградский через Таганку, Хамовники и Пресню» – вы же, как культурный человек, этот номер Аркадия Райкина слышали? Но не находите, что ехать на городском транспорте с улицы Фрунзе на Патриаршьи, и мимо Сухаревки, это перебор? А после, с пересадкой на трех автобусах, и через Лефортово – когда метро есть? Я и правда не москвичка, но уже достаточно здесь живу, чтобы досконально знать географию нашей столицы – а вы, коренной москвич, выходит, не знаете? Ай-ай!
А ваш так называемый «ремонт»? В первом случае, позвольте вам схему на бумаге изобразить, достаточно было заменить вот эту деталь, тут дела на пару минут. Вместо этого вы разобрали весь узел, разложили все на расстеленной газете, театрально хмурили лоб, изображая задумчивость, снова собрали, убедились, что не работает, опять вскрыли автомат, зачем-то стали смазывать тут и тут, хотя по регламенту это положено делать раз в месяц, а в журнале техобслуживания того конкретного агрегата было указано, что эта процедура проводилась на прошлой неделе. И устраняли эту «проблему» в итоге один час двадцать две минуты! По остальным двум случаям тоже разбор полетов вам представить или мне на слово поверите, что на мой опытный взгляд там было с папиросами примерно столько же, ну а с тетрадками чуть больше, но максимум на четверть часа? А зарплату вы получали как за полный рабочий день – ну и как квалифицировать ваши действия: вредительство или саботаж?
Водички выпейте. Ну и что можете сказать в свое оправдание? Ай-ай, денег не хватало… так знаете, их как патронов, слишком много никогда не бывает. Сестре надо было на вуз, и мама больная, а папа на фронте погиб – сочувствую, у меня оба родителя Победы не увидели. Так сотрудничать будете или нет?
Ну что значит «давайте, я подпишу, где надо»? Нам от вас не признание нужно – что вы делали, мы и так знаем. А расскажите-ка мне для начала всю вашу механику – сколько по-настоящему «точек» вы можете обработать за день? И сколько выходит обычно за неделю?
Да что вы говорите – десять, даже двенадцать за один день! А, у вас мотоцикл есть – сумку с инструментом на багажник, и пулей вперед. Товарищ Сталин пятидневную рабочую неделю лишь собирается ввести со следующего года, а вы уже на двухдневную перешли, явочным порядком?! Причем пока вы отдыхаете, автоматы стоят нерабочими, и нашим советским людям неудобство. Или же, говорите, даете перевыполнение плана на двести, триста процентов – и получали за это премии, абсолютно не заработанные. Ну и как ваши деяния квалифицировать по УК?
Вот не пойму, отчего нас все так боятся? Совсем не видя разницы между «инквизицией» и хотя бы ОБХСС – которая, попади это дело к ним, навесила бы гражданину Селезневу, «комсомольцу, передовику, физкультурнику», реальный срок и поломала бы ему жизнь. А от нас этот гражданин ушел свободным – в уверенности, что ему «сотрудничество» зачли. Не знал он, что нам на лекциях один умный товарищ говорил:
– Запомните: средний человек так устроен, что, в условиях мирного времени будет действовать сначала в своих собственных интересах, а затем уже в интересах общества. Вне зависимости от классовой принадлежности и общественного строя – одинаково, и Рокфеллер, и слесарь Вася Пупкин. Ну, акулы капитализма по другому нашему ведомству проходят – а вот чтобы наших  заставить всегда «раньше думать о Родине, а потом о себе», контроль и репрессии помогут, но не всегда. Потому что кто будет контролировать контролеров – которые такие же люди? И лучшим решением будет так изменить порядок , чтобы этому Васе было выгодно работать на коллектив, а не на свой карман!
Ну посадили бы этого Сергея Селезнева, и других из той конторы – и что дальше? Те, кто на их место придут, сначала поостерегутся, а после ведь начнут снова, и не проконтролируешь! Банально нормы поднять – а если не наберется за срок столько аварий, тогда что, сами ремонтники начнут так чинить, чтобы сломалось? Как нам рассказывали, капиталисты так товар выпускают, что через короткий срок на помойку – выгодно им, чтоб покупали снова.
Так что сделано было по-иному. Ввели в той ремонтной конторе порядок – что есть выделенный объем зарплаты на весь коллектив. Но сто процентов люди получат, лишь если за весь срок не было ни одной  поломки и простоя автомата. Ну а каждая поломка – это снижение на долю, пропорционально от общего числа автомато-дней: в гипотетическом случае, когда все автоматы весь срок не работают, зарплата ноль! Ну и простой считается, начиная с одного часа от заявки о неисправности – так что шанс все же получить сто процентов будет, если по каждому звонку «не работает» тотчас же пулей лететь и немедленно устранять. В общем, «великолукский метод» в ремонтном исполнении – сейчас на него и в автопарках перешли, те, кто машины на линию выпускает, и на заводах, кто за станочный парк ответственен.
А мне – благодарность. Хотя я тогда, по сути, не сделала ничего! Даже китель был не мой – не доросла еще до такого звания, но «для солидности надень» (хотя я, по примеру Анны Петровны, мундир не люблю совершенно). И как себя вести, что говорить, мне старшие товарищи подробно разъяснили заранее. И торговый автомат заставили изучить, даже собрать и разобрать – привезли, обеспечили. И уж конечно, не я в итоге тот порядок придумала – моя роль была ну совсем чуть-чуть. Хотя Сергей Селезнев, наверное, иного мнения – интересно, как он в следующий раз на настоящих хронометражисток будет смотреть?
Это самое первое мое поручение было. Но и те, что после, – ну ничего геройского! После когда-нибудь расскажу еще, как я к «стилягам» внедрялась – они, конечно, безмозглые, но все же не враги-бандеровцы, как у Анны Петровны в Киеве было! А теперь вот хорошего человека сопровождать поручили. И охранять – вот знаете, был уже и такой случай! Когда мы уже из Ленинграда вернулись, а «мама» нашего «товарища Геворкяна» лишь на другой день утром должна была прилететь.
Мы в кино решили сходить – только я и Эрик (он разрешил мне так к себе обращаться), тут рядом совсем от нашей общаги, два квартала и через сквер. Новый итальянский фильм, что-то про Древний Рим и как там их легионеры с тевтонскими варварами воевали – это правда, что уже древние германцы приветствовали друг друга криком «хайль»? Последний сеанс, поздний вечер, возвращаемся – и тут в сквере нам трое навстречу, по рожам самая шпана, а у старшего я даже наколку на руке разглядела, там фонарь светил достаточно (а что хотите, у нас пока не коммунизм, как в романе Ефремова, и всякая уголовная шваль еще встречается). Наверное, Эрик и сам бы справился, ведь он должен быть обучен, – но и я не хочу визжать и падать в обморок, как в буржуйских кино. Пистолетик у меня с собой – нас учили его скрытно носить, на поясе под платьем, но я в накидке сейчас, и кармашек к изнанке пришит, прямо под ладонью. Страха не было, лишь мандраж, как перед спаррингом, – вот уже двое к нам дернулись, но старший им сказал что-то, они сразу назад, дорогу освобождая, а сам он даже нам кивнул, будто приветствуя. И когда мы прошли, я расслышала его шепот подельникам (слух у меня абсолютный, как учительница музыки говорила):
– …у этой взгляд – охотника. И одета… В жмуры захотели? Или же – тебя после везде найдут.
После войны был в Москве разгул преступности и бандитизм – настолько, что на иных заводах на окраинах люди в ночную смену работать отказывались. Тогда, чтобы милиции помочь, ввели патрули от «народных дружин». Ну а от нашей Школы была инициатива делать это еще эффективней. Как у нас на Псковщине, батя рассказывал, раньше на волков охотились зимой: едут сани по лесной дороге, в санях поросенок пищит – волки из леса стаей выбегают, тут седоки достают ружья. В нашем случае – вечером идут парень с девушкой по улице, где, как говорят, и днем-то страшно ходить. Именно таким составом: одному слишком опасно, на двоих-троих мужчин злодеи могут и не решиться напасть, а припозднившаяся парочка – это легкая добыча. Так даже у шпаны считается зазорным бить парня, кто в «чужом» квартале девушку провожает, его положено на обратном пути подстеречь – а значит, с большей вероятностью нападут истинные душегубы, а не мелкая шпана «с этого района». Ну а тут им – «стоять, руки вверх, пройдемте в милицию». Если не подчинятся – у нас в Школе и рукопашке, и «скоротечным огневым контактам» обучали, такие как товарищ Куницын. Даже одежда была учтена – у девушек как раз в моду вошли накидки фасона «летучая мышь», под ними очень удобно оружие прятать и наготове держать, увидев подозрительную компанию или при входе в темный переулок – изготовиться к бою выходило быстрее, чем у мужчин, пистолет из кармана выхватить, или даже на резинке в рукаве. И потому, как сказал товарищ Куницын, «кавалер танкует, дама прикрывает» – ну прямо как поэт Маяковский, но суть ясна.
Вот только если мужчины в нашей Школе в большинстве воевали, то среди девушек таких, как Анна Петровна (лично убившая под сотню фрицев), почти что и нет. В основном «смоленцевки», сироты – малы еще были в войну. А учили нас качественно – один «лабиринт» чего стоит, с внезапно появляющимися мишенями, – но именно войне, а не задержанию. И в результате выходило как у Инночки Баклановой – когда на нее ночью двое напали (не в патруле, просто домой в общагу шла), и она сама рассказывала, испугалась жутко, до одури, и работала на автопилоте: бах, бах, и прямо между глаз обоим, какое тут «в руку или в плечо»! А бандиты поначалу были наглые, нас не боялись совсем, и сдержаться, когда тебя сейчас убивать будут, слабой девушке никак невозможно. А экспансивная пулька браунинга 6,35 с малой дистанции опаснее, чем 7,62 от ТТ, и получить ее в живот или в печень (по нижнему уровню выходило, потому что нас вблизи учили «с бедра» стрелять, не тратя время на вскидывания до уровня глаз) – это «тяжелый», а то и сразу труп.
– Вы имели право убегавшему в спину стрелять?
– Так это не самооборона, а задержание! Согласно закону – «для пресечения бегства преступника с места совершенного преступления».
Милиция тогда была всецело на нашей стороне! Поскольку разгул бандитизма – как я сказала, в иных районах граждане просто на улицу боялись выходить вечером. А на войне как на войне – главное, чтобы результат был! Тем более что и у бандитов тогда на руках оружия было много – а вы думаете, закон «о бандитизме – когда злодеев больше одного и у кого-то хоть ножик в кармане», в СССР просто так приняли? Сказал ведь товарищ Сталин, что «шваль, советский образ жизни отрицающая и перевоспитанию не поддающаяся – права на жизнь не имеет»! Кого только не было среди той мрази – и уголовники со стажем (в тылу отсиживались, пока наш народ воевал, или бежали из мест заключения), и дезертиры (отказавшиеся в войну Родину защищать – и с тех пор так и прячущиеся по углам), и бывшие полицаи (решившие, что в столице легче затеряться), и бандеровцы (кому товарищ Сталин разрешил из Польши в СССР вернуться – а они, вместо предписанной им Караганды или Барнаула, самовольно оказались в Москве), и беглые с трудфронта (из колхозов – к сладкой, как им казалось, столичной жизни) – с поддельными документами, или вовсе без документов, лишенные возможности законного заработка и жилья – только грабеж и воровство. Мы, наш советский народ, вели с этой поганью настоящую войну, где и у нас были потери, раненые и даже убитые! И мы победили – в том, что сегодня, всего через несколько лет, на московских улицах стало гораздо спокойнее, есть и наша заслуга. Ну а что у уголовной швали мы заслужили репутацию «девочек, кто любит убивать» – переживем. Именно мы, а не парни – помнит мразь, кто в них обычно стрелял первым! Или из-за характерной приметы в одежде – подругам расскажу, что для поздних прогулок девушке безопаснее быть в накидке, а не в пальто.
Но значит, встречаются еще шакалы на ночной улице, не всех искоренили! А если бы на нашем месте другие оказались, не подготовленные? Будь со мной сам товарищ Куницын, мы бы этих гавриков задержали и доставили в милицию. Но я все-таки не милицейский опер и не уверена, что справилась бы с троими – а «товарища Геворкяна» от всяких приключений надо было оберегать. Так что я ограничилась тем, что на вахте нашего общежития рассказала о происшествии дежурному и описала внешность бандитов. Дежурный позвонил в отделение, там обещали прислать патруль в тот сквер. А Эдик даже не показал беспокойства – вот нервы у человека!
Завтра, или через неделю, или через месяц, он снова уедет в свою Аргентину. И может быть, через много лет, когда я буду уже старой, – то узнаю, как его зовут по-настоящему. А пока – изображаем на людях друзей!
Только друзей – большего приказать  мне даже сама Анна Петровна не может. Хотя она же говорила нам, что «у нас не монастырь, и слушайтесь своего сердца». И как Инна Звягинцева стала Баклановой, тоже все девчонки наслышаны. Но я – совершенно не вижу себя где-то в чужой стране! И майору  Геваре (или как его имя) явно нужна более опытная и обученная напарница.
Хотя сейчас мне приятно – что он меня на танго пригласил. И мы кружимся по залу нашей «Покрышки», под взгляды коллектива, ну совсем не хуже, чем не так давно, он же, с самой Лючией! Вот к нам еще одна пара самых смелых присоединились, и еще одна. Музыка играет, и нам хорошо!
Смотрю, «мама» Эрика выходит, явно в расстроенных чувствах – после беседы с самой Анной Петровной! Спускается по лестнице… и залепляет пощечину ожидающему ее товарищу, который с Валей Куницыным вместе приехал. И кричит по-испански – про обман, «меня и моего сына»! Не все в зале поняли – но я-то язык знаю хорошо!
Так что ж тогда, Эрнесто Гевара – это настоящий аргентинец? А не наш майор разведки?! Не знаю, в каких интересах СССР он замешан – но теперь уж точно я ему останусь не более чем другом!

«Известия», 26 июня 1955-го  

С 1 июля в Москве по адресу улица Чехова, д. 3 будет работать магазин-автомат «Прогресс».
В этом магазине нет людей-продавцов – в штате механики, инженеры и слесаря. Покупатели увидят в зале 7 шестисекционных автоматов для продажи фасованных продуктов и 6 трехсекционных для бутилированных – таким образом, ассортимент магазина составит 60 позиций. На фасаде каждой секции в витрине выставлен образец товара – например, бутылка молока, пачка масла, творожный сырок – с указанием цены. Покупателю надо опустить в монетоприемник монеты любого достоинства (от 1 до 50 копеек), на сумму цены товара (сумма уже опущенных денег высвечивается на табло), и повернуть ручку, чтобы товар был выдан на полку. При ошибке (до получения товара) можно нажать «возврат», и деньги будут возвращены.
Покупатели видят лишь витрины, почти утопленные в стене. А за стеной, в техническом помещении, холодильники автоматически поддерживают температуру, оптимальную для каждого вида товара, хранящегося в контейнерах, по 10 штук на каждую секцию, в каждой секции 10 ячеек. Дежурный механик у себя на пульте видит цифры – сколько продано из каждого автомата, размер выручки и сколько товара осталось, не пора ли подгрузить. В торговом зале из персонала – только дежурный администратор, следящий за порядком и готовый помочь покупателям.
Предполагается, что этот магазин станет головным в большой торговой сети, должной охватить не только Москву, но и все большие города СССР.
Все автоматы спроектированы во ВНИИ торгового машиностроения и изготовлены на советских заводах.

Из милицейского протокола 

Тащ капитан, за что?! Мы же ничего не совершили! Сидели в сквере вечером, даже трезвые все, на пиво и то денег не было – и тут подъезжает «бобик» и нас троих пихают в будку! Ножик в кармане у меня и такой же у Саньки – так это лишь чтобы селедку порезать для закуси. Где в законе сказано, что это нельзя? Ну и, конечно, пригрозить, если хулиганье нападет – вечер же, темно! За что нас в КПЗ?
Какое «приставание к гражданам», вы что? Мы там даже не видели никого – сквер же на отшибе. Парочка лишь прошла – так мы к ним, даже слова не сказав… Ах ты… – пацаны, вот ведь вилы! Значит, верно у меня чуйка сыграла.
Тащ капитан, прошу в протокол занести, что мы их не тронули и трогать не собирались! Я еще на голову не больной, на ровном месте и высшую получить! Хотя это не по понятию – за слово сразу пулю в ответ. Или и правду говорят, что там девахи ходят, которые от парней пострадали и теперь им убивать в удовольствие? Я как у той увидел бешеный взгляд, так сразу понял: одно слово, и она мне влепит. А свою жизнь на кон за так – да вы что, я еще не деревянный совсем, и дружбаны тоже.
По существу же скажу – вот как рабочему человеку быть, если хочется культурно отдохнуть, а до получки еще полнедели осталось? Что наша Партия говорит – «внимание к личности и ее потребностям», ну а если в данный момент потребность – это пол-литра на троих и закусь? Поллитра у Вадьки была – а закусь через улицу, там в автомате хоть ночью можно, плавленый сырок или банку кильки – так денег не было ни гроша! И вот сидим мы, три пролетария, и думаем, кто нас выручит, одолжит хоть червонец? Вот что делать, если мы не начальство, не образованные, а люди простые – и потребность у нас есть, прямо здесь и сейчас?
Тащ капитан, это беззаконие – как можно судить за намерение, а не за то, что успели? Вот честно, даже будь это обычная парочка, ну остановили бы мы их, попросили вежливо нам денег одолжить, ну даже если бы у кого-то из нас при этом ножик в руках был – это ведь не разбой, а по доброму согласию, где ж тут уголовка? Если по доброй воле отдают нам на закусь – а не последнее с себя снимают. Вот верите, что мы никого еще не порезали, и даже не били… чтоб слишком сильно. Так за что нам – статью УК?
Тащ капитан, а за других гоп-стопщиков мы не в ответе! Мало ли на кого еще у вас заявления лежат?! Как это – «посидите до опознания», да вы права не имеете, нам же завтра на смену к девяти!
Тащ капитан, это не по справедливости – мы за что боролись, воевали? Чтоб простой личности, таким как мы, а не только образованным и героическим, жилось хорошо! Если сам товарищ Сталин про «удовлетворение потребностей» сказал – то почему я их удовлетворить не могу?!
Мне ведь много не надо – пол-литра с закусью, в хорошей компании. А не всякие там университеты!

Лазарев Михаил Петрович 

«Билл Гейтс не катит супротив Че Гевары…»
Слова из песни давних будущих времен, еще иной моей жизни. И вот случай представился увидеться с живой легендой нашей истории. Пока, правда, он тут никто и звать никак – и по виду еще щегол. Хотя, как уверяет Валя Кунцевич, его уже чему-то успели обучить. Но опыта «я сделал это, я победил» у него еще нет – а это очень существенно.
Пример простой: летеха только из училища в теории знает те же принципы управления кораблем, что и матерый опытнейший кап-1, отстоявший на мостике десяток лет и в шторма, и в войну. Но не далее как эти летом, всего пару месяцев назад, на ЧФ случай был, весьма показательный. «Следовать в кильватер за флагманом» – задача простая. Как тут умудриться столкнуться с совершенно посторонним судном, причем не при прохождении узкости, а в открытом море?
Дивизион эсминцев славного Черноморского флота возвращался в Севастополь после маневров. Учебно-боевая задача была выполнена на «отлично», до главной базы недалеко, погода почти штиль, видимость, как говорят летчики, «миллион на миллион» – и личный состав позволил немного расслабиться. Головным шел «Окрыленный», под флагом комдива, за ним «Озорной», третьим в строю был «Осмотрительный», и последним – «Огненный». Курс 280 (вест-норд-вест), по правому борту вдали крымский берег виден – но тут не балтийские шхеры, глубины сразу от суши вниз уходят, опасных мелей, подводных скал и малозаметных островков нет. И потому не было ничего необычного в том факте, что на мостике «Осмотрительного» оказался летеха, еще не имевший допуска к самостоятельному управлению кораблем (но готовившийся его получить).
Навстречу – «Россия», пассажир линии Одесса – Батуми, курсом почти точно на ост. Флотский шик – разойтись на дистанции в два-три кабельтова: и советскую военную мощь продемонстрировать гражданским, и на прекрасных дам, собравшихся на той палубе, посмотреть через всю имеющуюся оптику. Маневр вполне безопасный – и «Окрыленный» безупречно повернул на контркурс, расходясь с теплоходом правыми бортами. За ним так же повернул «Озорной» – а с «Осмотрительным» вышло иначе.
Держать в кильватер впереди идущему – такой приказ (согласно Корабельному уставу) может быть отдан даже опытному старшине-рулевому. А с интервалом в строю не так просто: даже однотипные корабли обычно чуть-чуть различаются по ходу, даже при одинаковых оборотах машин. На доли узла – но при долгом следовании в кильватер все равно будет или навал на мателота (корабль впереди), или увеличение дистанции. Опытный командир, к своему кораблю привыкший, такое уже хорошо чувствует и реагирует вовремя и в меру, но тот летеха самостоятельно вообще впервые рулил! И, по закону подлости, все случилось в самый неподходящий момент.
Комдив перед совершением маневра бросил взгляд назад – и, обнаружив, что «Осмотрительный» отстает от «Озорного», передал по УКВ команду – подтянуться. Кто там на мостике, комдива не заботило – приказ положено исполнять. Летеха, испугавшись получить втык в первом самостоятельном опыте, прибавил ход больше, чем надо, и «Осмотрительный» стал налезать на корму «Озорного», когда дивизион уже начал поворот. Опасаясь столкновения, летеха приказал руль вправо – чуть выкатиться из строя, затем снова занять место. Маневр в принципе не критичный – но лишь когда навстречу в опасной близости никто не идет!
– Вы что, не видели «Россию»?
– Так плохо она была видна, тащ вице-адмирал! Ее «Озорной» закрывал. Я с ним расхождение отрабатывал – а переключиться на другую цель не успел!
По мне, не заметить теплоход в семнадцать тысяч тонн и двести метров длиной, в идеальную погоду и с дистанции меньше мили – надо быть слепым, как крот! И «Озорной» все ж не линкор, чтобы своим корпусом настолько обзор закрыть. А вот ошибка, работая с тем, что рядом, упустить зад ний план, – знакома не только судоводителям, но и футболистам, и актерам, и бойцам-рукопашникам, и шоферам. В итоге «Осмотрительный» на скорости восемнадцать узлов въехал в борт пассажирского лайнера – и повезло, что вскользь, под очень острым углом, а то вышло бы, не дай бог, как с «Адмиралом Нахимовым» в ином восемьдесят шестом! Обошлось без подводных пробоин – но борта помяло основательно обоим. А уж что ощутили пассажиры! Хорошо еще, что там толпа перед столкновением успела в страхе отпрянуть от борта и в море никто не выпал.
Будь там наш торгаш или рыбак, вопрос решили бы полюбовно – возместили бы тому ведомству убыток и обеспечили бы ремонт на мощностях Министерства ВМФ. Если торгаш из дружественной Италии или Болгарии – ну, сумма откупного была бы больше. В Москву бы, конечно, доложили – в разделе «прочее». Но на «России» было несколько сотен пассажиров (то есть свидетелей), причем не только советских граждан – так что скандал быстро докатился до столицы. И вылетела в Севастополь комиссия – я в ее составе. Четыре дня в Крыму летом – но времени на отдых у нас не было совсем. Поскольку за этим случаем видна большая проблема: ВМФ СССР растет как на дрожжах, все новые корабли и лодки в строй, а подготовка квалифицированных командных кадров явно отстает.
– Это что тут в рапорте написано? «Столкновение произошло в самой узкой части Черного моря»!
– Так точно, тащ вице-адмирал! От мыса Сарыч до турецкого берега самая меньшая дистанция, если измерять по меридиану.
Юмористы! Однако же выяснилось, что практика допускать к управлению кораблем лиц, этого права еще не имевших, но в подобной ситуации «в кильватер за флагманом» и простых метеоусловиях была не столь уж редкой. Причем штаб ЧФ об этом знал, но пребывал в благодушии, «пусть учатся». А в итоге – «если устав и инструкцию постоянно нарушать, то рано или поздно обязательно будет с тяжкими последствиями». И это просто дико повезло, что на лайнере все повреждения выше ватерлинии – кстати, скользящий удар может быть не менее опасен, чем прямой, если вскроет борт на протяжении нескольких отсеков (как на «Титанике» было).
Иные из членов комиссии хотели главным виновным сделать злосчастного салагу – с карой вплоть до тюрьмы, ну а «с флота вон» – это само собой разумеется. Но тут я свое особое мнение высказал:
– Злой умысел обвиняемого установлен? Нет – значит, тюрьма исключается. Тогда за что наказание? Если вам, товарищи адмиралы, или мне приказать выйти на сцену Большого театра танцевать – вы справитесь? Не учили – ну так и этого… не выучили! И в чем он тогда виноват?
– Так что, товарищ Лазарев, вы предлагаете за такое и безнаказанным оставить?
– Я предлагаю наказать реально виновных. Согласно Корабельному уставу, «командир корабля полностью отвечает за все, что происходит с кораблем и на корабле». Отвечает перед нашей Партией, Советским правительством, и лично перед товарищем Сталиным. Так какого… вы, товарищ капитан второго ранга, допустили к управлению кораблем неподготовленное лицо, сами отлучившись с мостика и не оставив никого для контроля? Да хоть на одну минуту и «в спокойной обстановке» – вам неизвестно, что море шутить не любит и обстановка может измениться в момент? Вы понимаете, что в результате вашего разгильдяйства могло утонуть несколько сотен наших советских мирных граждан, в мирное время? И вы бы тогда не перед нашей комиссией, а перед трибуналом сейчас стояли, в ожидании расстрельного приговора. Невзирая на все ваши прошлые заслуги и награды.
Кап-2 Зеленый (вот наградил же бог фамилией), командир «Осмотрительного», в войну служил на лидере «Харьков», награды имеет (Нахимов, 2-я степень, и Красная Звезда), сроком выслуги уже в этом году мог быть аттестован на кап-1. А теперь – одна звездочка с погон плюс штраф в размере шести месячных окладов (год, значит, на половинной зарплате будет сидеть), и благодари судьбу, что дешево отделался! Комфлоту дружески попеняли и настоятельно рекомендовали навести порядок, хотя бы особым приказом запретив в подобных случаях оставлять «стажеров» на мостике одних, в любой обстановке и на сколь угодно короткое время. Командиру дивизиона – «неполное служебное». Ну а салаге, за его долю вины, – строго по уставу, обязан был объявить, коль сам не тянешь, «командиру срочно прибыть на мостик», так нет, амбиция сыграла, самому попробовать разрулить! – также минус шесть месячных окладов. И кроме того:
– Должен был через месяц сдавать на допуск к управлению кораблем? Отложить на год – и если не сдаст, то с флота вон. И считать стаж в настоящем звании – с того дня, когда допуск сдаст.
– Тогда еще прибавить – лишить права подать в отставку в течение этого года? А то ведь сбежит, не выдержав тягот службы.
– А вот этого не надо. Если сбежит – то тем более флоту такой не нужен!
Кузнецов – здесь бессменный с войны министр ВМФ – мое решение утвердил. Посмотрим, что из того щегла вый дет через год. По опыту моей жизни и службы еще в ином времени, вот не люблю я образцово-плакатных отличников – у каждого, кого я знал, под этой оболочкой какая-то гниль скрывалась, может, мне просто с людьми не везло, не встречал ангелов во плоти? Шанс человеку дал – ну а дальше от него самого зависит.
Но флотских офицеров учить – это хотя бы понятно, как и чему. А в каких университетах готовят будущих вождей революции? Смотрю вот на этого молодого человека (ведь тридцатника еще ему нет), который за столом напротив меня сидит – ну совсем не похож на того, кто свою страну, да, наверное, и всю Латинскую Америку на уши поставит, о ком после будут помнить, и песни петь, и портреты его на транспарантах и футболках носить. Однако ведь факт – в иной истории он все это сделал, ну а тут школа, через которую наши его провели, явно не во вред пошла? Значит, справится Команданте!
Ну а что вид у него сейчас ошалелый – так это легко объяснить. Вас бы привезли в Кремль, вели по коридорам и лестницам мимо многочисленных постов охраны, и все куда-то вниз (штаб-квартира ордена «Рассвета», тех, кто иное  будущее знает, расположена в подземелье, «метро-2», из сугубо утилитарных соображений: артефакты из будущего даже при атомной бомбежке не пострадают). В комнате без окон (на глубине под землей!) длинный стол, на одной стороне расположились – я, Юра Смоленцев со своей римлянкой, Валя Кунцевич. Напротив нас – товарищ Че, Быстролетов и сеньора Гевара (решили все же ее допустить? Ну, кому надо – виднее!).
А во главе стола – три кресла. В одном, ближе к моей стороне, Анюта сидит, два пока пустуют. Мы в этом зале уже бывали, и не раз, а наши гости осматриваются – мне показалось, сеньора Гевара сейчас скажет: «Зачем мы тут собрались, кого ждем?» Но нет, промолчала – не стала хозяевам правила диктовать.
И вот входят – первым сам ТОВАРИЩ СТАЛИН! А за ним Пономаренко – тоже известный как второе лицо во власти СССР! И если мы этого ждали, а Быстролетов догадывался – то мать и сын Гевара были просто в шоке!
Особенно когда Иосиф Виссарионович обратился к Че как к равному. Мы оба вожди: я – великой Советской державы, ты – первой страны в Западном полушарии, выбравшей социализм, этого не случилось пока, но уже скоро… И ноутбук на столе, видеоклип уже подготовлен – заставкой канонический портрет товарища Че в черном берете и со знаменитой бородкой (которой пока у него нет). Начало, какой-то левацкий митинг, судя по антуражу из двухтысячных – и дальше, экскурс в прошлое, вся жизнь Че в той реальности. Однако же нигде не прозвучало «Куба», и братцы Кастро тоже не появились, а упомянута безымянная «латиноамериканская страна, первой выбравшая путь…». Зато про Боливию показано со всеми подробностями, какие сумели найти на наших «воронежских» компах. Включая фото тела после расстрела и отрубленных рук.
– Революцию нельзя сделать по заказу, – сказал Сталин. – Что значат ленинские слова: опора не на заговор, не на партию, а на передовой класс? С группой товарищей, лично вам известных, легко начать – но эти товарищи будут быстро выбиты, каждая потеря невосполнима. Потому нужна партия – те, кто вам не обязательно знаком лично, но разделяет ваши идеи, вашу программу и готовы за них сражаться и умирать. Но и партии надо восполнять потери – потому она должна опираться на передовой класс: на тех, кто еще не примкнул к борьбе, но объективно заинтересован в победе вашей идеи, вашего порядка – при активной и правильной пропаганде эти люди присоединятся к вашей партии, умножая ее ряды. Ну и не забывать о прочих классах и прослойках, кто могут быть попутчиками, разделяя вашу идею хотя бы отчасти. Сумеете объединить большинство народа (или хотя бы большинство его активной части) под своим флагом – тогда победите. Нет – будет как в Гватемале.
– Вы знали про Гватемалу? – спросил Че. – Почему же не помогли?
– А как можно втянуть в революцию за шиворот народ, который революции не хочет? – ответил Сталин. – И потому Гватемала имела ценность лишь как урок, «лабораторное занятие» для вас, товарищ Команданте. Урок, как не надо  делать революцию – и еще, чтобы вы поняли: в классовой борьбе капиталисты плюют на любые правила и законы, даже свои собственные, а боятся лишь вашей силы. Американский или британский или французский обыватель-избиратель весьма воинственен, когда речь идет о выгоде без риска для себя, и поддержит любую гнусь – что там сказал Франклин Рузвельт про Сомосу: «Это сукин сын, но благодаря ему каждая американская семья имеет на столе дешевые фрукты». Но этот же избиратель становится голубем мира, когда вместо прибыли к нему домой едут гробы, тысячи гробов. Вьетнам держится уже второй год против великих и ужасных Соединенных Штатов – и мы знаем, что эту войну он выиграет. Также мы знаем, что, в отличие от Гватемалы, в той стране вы можете  победить. И готовы вам помочь – но не будем делать революцию вместо  вас. Помните, что будущее – это не поезд, что сам привезет вас к месту назначения, – а «окно возможностей», открывающаяся перед вами дверь. Мы знаем, что она откроется в это время и в этом месте – и уже от вас зависит, сумеете ли вы воспользоваться тем, что за ней. У нас это уже получилось однажды – в том мире, который вам показали, Великая война кончилась в мае сорок пятого, на год позже. Я там умер в марте пятьдесят третьего – ну а вас, товарищ Команданте, убили в шестьдесят седьмом. И погибли вы, при всем к вам уважении, глупо и бесполезно – конечно, в битве за светлое будущее человечества, за самый справедливый коммунистический строй, без потерь не бывает, как на войне, – но лучше, чтобы не вы умирали за вашу идею, а ваши враги за свою. Потому мы и старались вас с ранних лет научить тому, что вам будет нужным. Вы уже знаете про истинное лицо «дона Педро Бельмонте» – товарищ Куницын, можете тоже представиться.
– В Китае пять лет назад меня звали «полковник Куницын», – сказал Валька, – и что там стало с одной из баз ВВС США, думаю, и в Аргентине известно? До того я был одним из «апостолов» в команде товарища Смоленцева, когда Гитлера поймали и притащили в Москву. Мы же вытаскивали папу римского из немецкого концлагеря. А еще раньше – спецназ Северного флота, те самые «песцы». Меньше верьте господину Фаньеру, изобразившему нас кровожадными вурдалаками – я что, на нечисть похож? Мы воевали за идею коммунизма – и у нас получалось вернуться домой с победой, когда враги сдохли все.
И добавил, секунду помолчав:
– Но в Боливии, куда вы влезли тогда сдуру, даже мы бы могли максимум ополовинить зеленоберетчиков и уйти за границу без потерь. Когда народ не хочет восставать – победы не будет. И не надейтесь, что «к победителю примкнут»: во-первых, чтобы достичь явного и видимого превосходства над властью и правительственной армией, массовая повстанческая армия нужна, партизанских групп в лесах – мало. А во-вторых, те, кто примыкает к победителю, не более чем попутчики, они так же легко назад качнутся при неудаче. И пригодны максимум на роль массовки – когда у вас и без них достаточно сил. Потому – помнишь, что я говорил тебе в музее: главным оружием большевиков даже враги считали не винтовки, а пропаганду – благодаря которой в ряды «красных» вставали все новые тысячи бойцов, а «белые» были этого лишены. Войне тебя уже немного обучили – хотя будет еще экзамен, с нашими «песцами» в лесу. А политический курс тебе еще предстоит пройти.
И куда теперь дорога лежит будущему Команданте? Неужели зачислят в то же заведение, где обучались моя Анюта и супруги Смоленцевы? Кстати, мотоклуб «Покрышка» – это для посвященных, объединение как раз этих студентов, выпускников, и прочих «близких по духу» – не одним же британцам в клубные дела играть? Также любопытен мне состав участников сегодняшней встречи. Товарищ Сталин, как глава «ордена Рассвета», сохраняет за собой исключительное право посвящать в Тайну новых членов и весьма щепетильно относится к своей монополии. Пономаренко, его первый зам и «правая рука» (как-то незаметно оттеснивший самого товарища Берию – нет, Лаврентий Палыч не в опале, но занят более узкими задачами), – тоже понятно, зачем присутствует. Моя Анюта – у Пономаренко как «старпом». Юрка с Валей – курируют «спецназовские» дела кубинского проекта (а ведь придется там и душегубствовать тайно, и взрывать). Валя еще и непосредственный наставник товарища Че здесь, в Союзе. На мне, к гадалке не ходи, будет доставка на Кубу всей славной компании – не надо нам дилетантства, как «Гранма» в той истории, когда восемьдесят два героя сначала по пути чуть не утопли, а после при высадке попали в засаду, живых и прорвавшихся в горы осталось двенадцать – нет уж, ВМФ СССР сделает с гарантией! Чтобы был на Кубе для пиндосов как минимум еще один Вьетнам, но никак не Гватемала!
Кто там еще остался? Лючия – на пропагандистском обеспечении. Че – наш главный герой, куда ж без него? Быстролетов уже по уши в этом проекте – и, конечно, его в сторону не отодвинут на таком этапе. А вот что тут мама Че делает? Иосиф Виссарионович, я повторяю, решает исключительно сам, кого посвящать в то, что в СССР проходит прод грифом ОГВ – «особой государственной важности». И руководствуется при этом сугубо интересами дела, а не сентиментальностью, – значит, и эта особа для чего-то ему нужна?
А все ж завидую товарищу Че! Хотя бы потому, что у него есть шанс дожить здесь до этого 2012 года – из которого мы оттуда сюда провалились. И убедиться, что дело коммунизма живет и побеждает – а никакой «перестройки» и в проекте нет!

Селия Гевара 

Бойся своих мечтаний – они могут сбыться!
Я мечтала о чем-то более ярком, чем скучная жизнь хозяйки плантации. Где было место и духовным ценностям, и утонченному интеллекту. И, конечно, общественной справедливости – это ужасно, когда кто-то купается в роскоши, а тысячи голодают. Я искала мужа, разделяющего мои взгляды, и воспитывала своего старшего сына в этом же духе – надеясь, что он станет выдающимся человеком: изобретателем, ученым, врачом, спортсменом, путешественником – тем, что выберет сам. И вот – тот, кого Эрнесто (при моем полном одобрении) называет своим отцом, оказался воплощением Индианы Джонса на службе русского НКВД! И втянул моего сына в такие игры…
Я сначала думала, что он вляпался в какое-то шпионское дело – где к людям относятся как к расходному материалу, ради высоких целей (или, что чаще, высших государственных интересов). А оказалось, он влез в состязание богов – как сказали бы в прежние времена. Поскольку наш Господь (есть Он или нет) не вмешивается в земные дела и сегодня именно гринго и коммунисты – это самые могущественные силы в мире земном. Сам русский вождь Сталин уверял моего сына в своей дружбе, обещал поддержку – и явно намерен сдержать свое слово, раз по его воле моего мальчика оберегали, обучали, готовили к его будущей роли.
И это правда, что у советских есть «машина времени» или что-то похожее! Такого прибора – «так в будущем выглядят библиотеки, телевизоры и радиолы, все в одном» – нет и не могло быть в этом времени. На экране я видела города непохожей архитектуры, на улицах автомобили странного вида, и множество людей, одетых непривычно. И эти люди несли плакаты с портретом моего сына!
Которого через двенадцать лет убьют солдаты гринго. Будут издеваться над его телом, исколют штыками, отрежут руки – я видела эти ужасные фотографии, что может быть страшнее для матери? Проклятые убийцы, чем я могу им отомстить? Хотя мне сказали, что в этом  мире ничего не предопределено и все может быть иначе…
Русские не раз удивляли всех – тем, что величие у них сменялось падением, и снова подъем. Варварская полуазиатская Московия – великая империя, созданная Петром и через сто лет победившая Наполеона – поражение в Восточной войне – демократические реформы Александра – смута революции и гражданской войны – и снова великая держава, совершившая невозможное. Сейчас они сильнее, чем были когда-либо – захватив две трети Европы, и, скорее всего, завтра возьмут и весь Китай. И не намерены останавливаться – теперь хотят распространить свою веру, которую считают истинно правой, и на наш континент, на Западное полушарие, на весь мир!
Но ведь и гринго не уступят! В этом веке обе Великие войны начинались из-за меньшего. И там еще не было атомных бомб – теперь же атомные грибы уже четырежды вставали над землей в маленьких войнушках, и каждый раз сгорали десятки тысяч жизней. Что же будет в Третью войну – я читала «Кольерс», но мой Эрнесто, успевший повидать СССР изнутри, уверяет, что там написана ложь и русские не сложат оружие ради «свободы и демократических ценностей», а будут сражаться насмерть, как они умеют! А ведь война – это не только фронт и бомбы – хотя в этой войне тыла, наверное, не будет ни у кого! Но если даже у нас в Аргентине, в сегодняшнее мирное время, полиция арестовывает коммунистов и даже убивает их без всякого суда – то что же будет в войну, тем более когда с обеих сторон идейные фанатики?
Это будет ад на земле. Даже если после установится рай – для тех, кто выживет. Может, отойти в сторону – все ж Аргентина лежит далеко и в стороне от места возможного столкновения советских и гринго? Но это значит – что вся жизнь, все мечты зря. И еще придется объяснить это сыну – а он и не захочет слушать! Я видела, как он смотрел на своих русских знакомых – когда узнал, что это «тот самый Куницын», ну а про Юрия Смоленцева и «саму Лючию, с которой я танго танцевал», тут и слов нет! И в последней Великой войне было – «кто решит, что лучше рабство, чем новый Верден, – тот получит и рабство и Верден». В этой войне не будет нейтралов – кто не присоединится к одной из сторон, тот после станет добычей победителя. А если придется выбирать – то лучше русские коммунисты, чем убийцы моего сына!
Так чем я могу отплатить проклятым гринго за то, что они сделают с моим Эрнесто?

Валентин Кунцевич 

Ты только не подведи, Команданте! А мы тебя на позицию выведем и прикроем.
«Дон Педро», мама Гевара и их героический сын сейчас свои семейные дела решают. Ну а мы с Юркой работаем с документами. Пока то, что мы совместно родим, это сильно вчерне, даже на эскизный проект не тянет, а лишь первый набросок будущего плана, скелет, которому еще надлежит плотью обрасти, пройдя многочисленные уточнения, согласования, исправления, – но уж когда все завертится, придет в движение военная и государственная машина СССР, ой что тогда в мире начнется! Надеюсь, что не Третья мировая.
Политической частью занимаемся не мы. Хотя основные «вводные» представляем. Ключевое – что в этой ветви истории, СССР с союзниками (в число которых входят Германия целиком и Италия с Ватиканом), понесший заметно меньшие потери в войне, успевший внедрить кое-что «из будущего» (как по научно-технической части, так и в плане общественном, как, например, «метод Худенко» или большая роль Советов), сумевший избегнуть каких-то сделанных там ошибок и успевший лучше подготовиться к катаклизмам (вроде неурожая сорок седьмого года, Ашхабадского землетрясения и цунами на Курилах) – гораздо сильнее, чем был в той  истории в 1955 году. А вот США, напротив, ощутимо слабее – не удалось «маршаллизовать» Европу, не стал доллар мировой валютой. И не было в этом мире Корейской войны – а была гораздо менее удачная для америкосов китайская. Так что весы в этой реальности сильно качнулись в нашу сторону – и в военно-стратегическом плане между нами и ими как минимум равновесие (что в иной истории, уже кажущейся нам «не нашей», было достигнуто к началу семидесятых).
Что влечет за собой, однако же, не мир, а больший градус противостояния. Здесь не было Хиросимы и Нагасаки – банально не успели сделать Бомбу до капитуляции Японии, – но уже после, в локальных войнах, атомное оружие применялось четырежды  (в том числе один раз с нашей стороны). Нет еще межконтинентальных баллистических, главная атомно-ударная сила – это бомбардировщики, хотя в нашей ГСВГ уже есть ракетные бригады оперативно-тактических, с территории ГДР накрывают всю Британию. Во Вьетнаме «наши» решительно одолели французов (и Дьенбьенфу не понадобилось), зато тотчас же туда влезли американцы – и вьетнамская война США идет с декабря пятьдесят третьего, причем по похожему сценарию. С той лишь разницей, что у СССР с ДРВ полноценный договор и там на законном основании находятся (и сражаются) наши войска (пилоты и зенитчики), подвиги которых открыто освещаются советской прессой – как изрек товарищ Сталин (пока еще живой), «страна обязана знать своих героев».
В той  истории США поначалу смотрели на кубинские события прикрыв глаза – ну кого в Латинской Америке удивишь очередным переворотом, когда молодая и голодная «горилла» сбрасывает с трона засидевшуюся на нем «гориллу» прежнюю? – и «левые» лозунги тоже беспокойства в Вашингтоне не вызывали: как известно, все перевороты совершаются не иначе как «во благо нации и в интересах народа», приведите хоть один обратный пример? Читал, что ЦРУ (недовольное Батистой) даже руку приложило к экспедиции на «Гранме» – и врагом США Фидель стал уже после своей победы, когда начал социалистические преобразования и стал посматривать в сторону СССР. Здесь же, узнав о «советском следе», США сразу начнут действовать предельно жестко, вплоть до немедленного вторжения. А уж за жизнь нашего Команданте, узнай америкосы, кто и чему его учит, – я и ломаной копейки не дам, появись он в Западном полушарии, в пределах досягаемости длинных рук ЦРУ (сколько в иной истории на Фиделя покушались?). И будет другой Карибский кризис – с совершенно непредсказуемым исходом. При живом Сталине – который твердо намерен Кубу не сдавать.
Но! Есть и хорошие факторы «за нас». Куба здесь будет не до, а во время идущей Вьетнамской войны! Которая для США и более кровавая (а сколько гробов в американские дома еще привезут), и связывает достаточно крупные силы армии США, ну нет у них сейчас нужного числа «валентных» дивизий – с учетом того, что и в Европе у них нет чужого пушмяса (ФРГ отсутствует, Франция воевать не хочет, Англия большой сухопутной армии не имеет), и потому защищать Старый Свет от коммунизма тоже должны американские войска. Также очень кстати, что в этой истории после Победы финансы США были более тощими, а значит, и послевоенное сокращение армии значительнее – причем большая часть урезаний пришлась как раз на сухопутные силы. Ну и очень немаловажно – нет у американцев уверенности, не побеждали они здесь на суше, никого и никогда: в Италию не входили, во Франции высадились в Гавре, когда мы уже штурмовали Берлин, и даже на Тихом океане вышло, они за три года, острова вроде Иводзимы, ну еще Окинава под занавес, на Филиппинах закончить не успели – а мы только начали, так за пару месяцев разнесли в клочья миллионную японскую армию в Маньчжурии, Корее (всей целиком), прошли пол-Китая до реки Хуанхэ, выкинули самураев с южного Сахалина и Курил – и даже в Токио уже не сомневались, что еще немного, и ворвемся на сами японские острова, и ничто нас не удержит. Даже в той истории опыт сухопутной войны у американцев был недостаточный – но здесь и его считай что нету! И в воздухе (как показывает Вьетнам) у нас с США как минимум равенство (а скорее, и тут наше превосходство). На море американцы сильны, даже очень сильны – но и тут у нас есть козырь: атомарины. Подводник наш Отец-Адмирал, и Сталин роль подплава (при виде успехов «Воронежа» против немцев в ту войну) высоко оценил – так что даже если ВМС США успеет к единственному на сегодняшний день «Наутилусу» ввести в строй еще пару-тройку, у нас в строю будет уже за два десятка лодок, а это не только число боевых единиц, но и отработанная тактика применения, опыт, за который в войне кровью платят.
В итоге победы в локальной войне у США на Кубе не выйдет – если наши успеют высадиться. Как здесь (в меньшем масштабе) с островом Хайнань провернули – ну а с Кубой будет, например, в час Х, уже наша эскадра на учениях в Атлантике, и транспорты с грузом и войсками, идущие якобы на Дальний Восток, – и, получив приказ, все меняют курс на Кубу, через несколько суток уже высаживаемся, и Фидель объявляет о заключенном договоре. Несколько суток – когда у нас в Москве все уже ясно, все решения приняты и приказы отданы, – а вот в Вашингтоне еще надо ситуацию оценить, и решить, и войска перебросить, и корабли для них найти. Пожалуй, у нас хороший шанс проскочить «на скорости» – после чего, чтобы выбить нас с Кубы, штатовцам потребуется уже полноценную Третью мировую начинать, «ограниченной» войнушкой никак не получится. Если успеем высадиться…
Ну, эта часть операции на товарищах от ВМФ (включая Отца-Адмирала). Нам же надлежит сейчас продумать иное. Ох, и сильно же достал Батиста свой народ, если всего двенадцати человек, ушедших в горы Сьерра-Маэстра, хватило, чтоб вся Куба вспыхнула как стог сена, политый бензином! При том что на «Гранме» было, я напомню, восемьдесят два – из которых семьдесят погибли почти сразу. А если выживших будет больше и первый успех гораздо громче – что тогда начнется на Острове свободы?
Ведь два года назад, 26 июля 1953-го, объект атаки был выбран идеально. Город Сантьяго-де-Куба, центр восточной провинции, отдаленный от столицы, – и в нем казармы Монкада, место дислокации самой значимой тут военной силы, и в то же время арсенал и склад. Захватить их, уничтожив гарнизон, – и батистовцам потребуется время на переброску войск с запада острова (а это можно и еще усугубить диверсиями на дорогах). Удачно выбрано время – карнавал, когда многих офицеров и сержантов нет в казармах, да и настроение, соответствующее празднику. Но исполнение было бездарнейшим – хотя чего можно было ждать, когда необученные и необстрелянные пацаны пытаются сработать за штурмовую роту?
В ином будущем английский писатель Фредерик Форсайт (бывший кадровый разведчик) напишет роман «Псы войны». По сюжету там корпорация ради выгодного контракта подряжает отряд наемников для свержения правителя некоей африканской страны (оный диктатор изображен откровенной мразью и «просоветским», но что еще ожидать от автора-британца?). И эти «псы войны», профессионалы, высаживаются ночью, штурмуют дворец правителя и убивают всех, кто там был, – а утром исчезают, и глазам жителей предстает черный «президент» с армией (прибывшие в обозе и не сделавшие ни одного выстрела). При свете дня никто не должен видеть белых наемников  – и газеты завтра напишут: «Возмущенный народ сверг диктатора, приведя к власти прогрессивные силы».
Что будет, если в ночь на 26 июля очередного года на штурм казарм Монкада пойдут уже не необученные мальчишки, а советский спецназ? Не проблема достать сотню комплектов аутентичной кубинской военной формы – чтобы после Фиделю и его людям (ждущим снаружи) открыли ворота «патриотичные кубинские военнослужащие, перешедшие на сторону народа». Принимайте имущество – и готовьтесь утром выступить с воззванием к нации, чтобы вся Куба узнала, как «те, кто против Батисты» захватили город Сантьяго-де-Куба, уничтожив правительственный гарнизон, эффект будет намного больше, чем от двенадцати голодных и усталых бойцов, прорвавшихся в горы Сьерра-Маэстра! И это будет ваша  победа – а мы тихо уйдем по-английски, при свете дня никто не должен видеть белых наемников (зачеркнуто) советский спецназ.
Хотя можем и поучаствовать – например, подготовить взрывные сюрпризы спешащим из столицы батистовцам на дорогах и мостах (по опыту Вьетнама и нашей «рельсовой войны»).
Красивый выходит план. Пока еще очень «сырой» – не указано в нем, как будем высаживаться. Как еще до того организовать взаимодействие с группой братьев Кастро (которую тоже надо скрытно доставить и высадить). Как обеспечить секретность? Какие пути отхода? И там ведь еще база Гуантанамо рядом – какая будет реакция американцев, причем не только на суше, но и на море?
Но ведь время еще есть. Год до 26 июля следующего 1956 года, и два или три – если решим начинать позже. И (когда план будет утвержден), осуществлять его станет уже не только я, Юрка, еще несколько пока посвященных – а множество людей, используя все гигантские ресурсы СССР и соцлагеря.
И мне бы – в командиры ударной группы! Форму еще не потерял – управлюсь. А после до конца своих дней буду вспоминать – как привел к победе и власти братьев Кастро и товарища Че!

Интерлюдия 

Израиль, лето 1955-го 
Райская земля Палестины – обильно политая кровью.
Здесь еще живут «потомки тех, кто распяли Христа» – как они сами считают. Обитатели Еврейского квартала в Старом Иерусалиме – раввины, богословы, ученые книжники (и в меньшей степени обслуживающие их торговцы и ремесленники) – ортодоксы, живущие строго по Талмуду: молитвы, песнопения, множество ограничений и характерный внешний вид (черный сюртук, шляпа, пейсы). Привыкшие находить общий язык с фараонами, халифами, султанами – а вот сионисты, подлинные отцы-основатели Израильского государства, для этих святых людей были не друзьями, а опасными экстремистами. Даже когда в сорок третьем сюда вторгся Еврорейх – ортодоксов почти не тронули. Поскольку для них (искренне считающих себя лучшей частью еврейского народа) спасение своих бесценных жизней ценой тысяч каких-то плебеев, пусть и соотечественников, сгинувших в газенвагенах, в расстрельных рвах и в застенках гестапо – это вполне естественный и высоко моральный поступок. Правда, в немецких планах было включить этих холуев в ту же очередь, последними, – но русские пришли сюда так быстро, что привести этот тайный приговор в исполнение просто не успели. И святым людям повезло еще раз, когда после Победы встал вопрос о наказании фашистских пособников – но, как ни странно, этому воспротивились сами израильтяне, «ради сохранения традиции, две тысячи лет Палестина наш дом». И, по легенде, сказал тогда Сталин:
– Раз ни одного советского гражданина на совести этих… нет – то у СССР нет и претензий. Если народ Израиля их простил – значит, народу виднее.
Первой волной эмигрантов были «идейные», приехавшие сюда в конце девятнадцатого и начале двадцатого века. Сионизм в самом начале своего существования был в значительной мере профанацией: когда вожаки, собрав с толпы взносы «на возвращение в Святую Землю», поднимали тост «в следующем году уже в Иерусалиме» – и так десятилетия подряд! Приводя обманутым очень убедительные доводы, отчего сегодня не получилось, но завтра обязательно – если заплатите еще. Пока не нашлась группа фанатиков-идеалистов, решившая осуществить обещанное, чего бы им ни стоило. Парадокс был в том, что многие из этих героев-пассионариев были беженцами из Российской империи, ненавидевшими эту страну как оплот погромщиков и полицейского произвола, – но в своем мышлении и мировоззрении они впитали в себя идеи русского народничества: коллективизм, стремление к справедливости, желание самим трудиться на своей земле, не гнушаясь самого тяжелого физического труда. Что для ортодоксальных евреев (о которых рассказано выше) было не просто ересью, но и прямым бунтом: ведь идеалом должно считаться «будь как раввин» – а в Талмуде вписано, что «раввин лишается сана, если займется физическим трудом». Но для тех, кто выбрал местом своей эмиграции не манящие Соединенные Штаты и даже не германский Кайзеррайх, «единственную страну в Европе, где к нам относятся как к людям», а Палестину, тогда очень далекую от благ цивилизации, на мнение каких-то замшелых старцев с пейсами было плевать с революционной колокольни!
Кибуцы тех легендарных лет были похожи даже не на советские колхозы, а на фаланстеры из снов Чернышевского. Колхозники имели приусадебный участок, скот, кур – и уж конечно, не обязаны были обедать исключительно за общим столом, из одного котла. А жизнь в кибуцах была как в казарме – тем, что в СССР заклеймили как «троцкизм». Надо было быть пассионарным евреем, чтобы решиться на такое – отказаться от многого, забыв даже свой прежний язык. Ведь иврит в начале двадцатого века был абсолютно непонятен для любого еврея (если он не раввин) – отличие от идиша (на котором прежде общались евреи) намного больше, чем церковнославянского от русского (языков одной группы): иврит – это семитская группа языков, а идиш развился из швабского диалекта немецкого. Но сказано, что надо , – и иврит внедрялся в практику столь жесткими мерами, что в двадцать первом веке они бы вызвали умиление в одной небратской стране ближнего зарубежья: даже между мужем и женой, или родителями и детьми, разговор наедине на «не том» языке был категорически запрещен и наказуем. Без всякой «языковой полиции» – нарушителя покарали бы свои же соседи. Уверенные, что так надо – ради идеи.
Они ехали в свой новый дом подобно тому, как русские заселяли Сибирь, а американцы Дикий Запад. Готовые не жалеть ни пота, ни крови, зубами выгрызать свое право жить тут и защищать его до последнего патрона. При том что для англичан, тогда хозяев в Палестине, эти непонятные эмигранты были возмутителями спокойствия, рушащими установившееся равновесие и порядок, а для арабов – лютыми врагами и конкурентами: ведь лишних и ничьих  земель там не было. При том что для сельского араба в те времена (и даже более поздние) ружье – это непременный атрибут мужественности, любимая мужская игрушка – пальба в воздух с интенсивностью настоящего сражения неизменно сопровождает все значимые события арабской жизни, от свадьбы до похорон. Первый большой погром был в 1920 году, когда целых два дня Иерусалим был похож на фронтовой город. И британский комиссар (губернатор) Палестины не только не наказал главаря погромщиков, некоего Амина аль-Хусейни, – но назначил его верховным муфтием. После чего погромы и убийства стали регулярным явлением – правда, и евреи в долгу не оставались: именно тогда и возникла вооруженная организация, которая войдет в историю под именем «Хагана».
– Они скупают наши земли, превращая честных пахарей в городских нищих. Мы не нужны им, даже как батраки. Так утопим же всех евреев в море – из-за которого они пришли!
Это сказал Камаль Ирекат – один из авторитетнейших арабских «полевых командиров». Который любил фотографироваться в белом тюрбане – считая, что так он больше похож на Панчо Вилью (которого считал своим идеалом). В тридцать шестом Палестина взорвалась – массовые беспорядки с убийствами евреев были в Иерусалиме, Тель-Авиве, Яффе, Наблусе. Поскольку среди жертв были и англичане, британская администрация и войска были вынуждены вмешаться. Причем на первом этапе глава «комиссии по примирению», лорд Уильям Пиль, предлагал арабам самые широкие уступки за счет евреев – ограничение эмиграции, разоружение «Хаганы», перераспределение земель – в обмен на мир. Но муфтий ответил, что его устроит, лишь если в Палестине не останется ни единого живого еврея. Явно переоценив первоначальные успехи восставших и британскую уступчивость.
Тогда англичане стали воевать всерьез – не гнушаясь и открытым союзом с «Хаганой». Тут же оказалось, что регулярная армия и повстанцы – это разные весовые категории. Тогда же британским офицером Вингейтом был создан «эскадрон смерти» – «те, кто приходят ночью», они без всякого суда убивали, похищали, пытали арабов, по одному лишь подозрению, что данное лицо поддерживает повстанцев. Боевики еврейской организации «Иргун» (ультра, отколовшиеся от «Хаганы», по их мнению «слишком мягкой») стали взрывать бомбы в людных местах – моментально эту тактику переняли и арабы. Со стороны британской армии также стали обычным делом расстрелы пленных, взятие заложников, коллективная ответственность «вся деревня за одного повстанца». Лишь через три года, в тридцать девятом, – пожар не потушили, но загнали вглубь.
А через четыре года пришли немцы. Кибуцы в сельской местности и еврейские кварталы в городах умели обороняться против арабских банд, как осажденные крепости, с военной дисциплиной – «все, что держат в руках евреи, должно быть сохранено. Ни один человек, будь то мужчина, женщина, старик или подросток, не мог оставить свой дом, свою ферму, свой кибуц, свое рабочее место без разрешения командира. Каждый аванпост, каждое поселение или деревня, как бы они ни были изолированы, должны были защищаться до последней возможности». Но немцы были лучше вооружены, а главное, намного более беспощадны – там, где англичане расстреляли бы нескольких заложников и разрушили в наказание десяток домов, немцы жгли, взрывали, равняли с землей все, не оставляя ни единой живой души. И тактика, сесть в глухую оборону в собственном доме, оказалась для «Хаганы» смертельной ловушкой – впрочем, в Израиле нет лесов, куда можно уйти партизанить, зато есть многочисленное и крайне враждебное арабское население. В итоге если в 1939 году в Палестине было свыше миллиона арабов и 460 тысяч евреев – то при Освобождении еврейского населения осталось меньше пятидесяти тысяч.
Это место в пустыне Негев носило издевательское имя «Сад Эдема». Где десятки и сотни тысяч узников держали за колючей проволокой, почти без пищи и воды – и в охране стояли не немцы, а черномундирники-арабы из Арабского легиона СС, для которых жизнь узника была дешевле, чем камешек под ногами. Хотя известно о нескольких случаях, когда богатые евреи, имевшие родню и банковские счета за границей, могли выкупить себе жизнь, свободу и «билет» до Турции – причем арабы-охранники честно исполняли договор, «обманешь сегодня, какой дурак завтра предложит сделку». Ну а те, кто не могли заплатить, – стали «пылью эдема», в Израиле эту фразу поймут однозначно.
Затем пришла Советская армия. Для ее солдат и офицеров картина была знакомой: жертвы проклятого фашизма с одной стороны, и прихвостни-полицаи – с другой. И настало «утро арабской казни» – массовых зверств в немецком стиле не было, но любые попытки вооруженного сопротивления подавлялись беспощадно. И если на кого-то указывали как на «того, кто на моего соседа донес в гестапо» – дело обычно кончалось СМЕРШ и расстрельным приговором. Оружие во владении арабов было запрещено – пойманный с винтовкой однозначно считался бандитом. Все сделки по приобретению арабами земли за время немецкой оккупации считались недействительными – а это, как правило, было присвоение собственности уничтоженных кибуцев. А так как документов обычно не сохранялось и советские евреям чаще верили на слово – то палестинские арабы от такой жизни сами толпами побежали в Египет и Иорданию. За исключением тех, кто нашел себе место при новой власти.
Вторая волна эмигрантов приехала в Израиль уже после Освобождения. В отличие от первой, отцов-основателей и борцов за идею, она имела самый разнородный состав. Наиболее многочисленны в ней были приезжие даже не из Европы, а из Ирака, Ливии, Йемена, Марокко, Туниса, Ирана, индийских государств. Среди старожилов эта категория получила презрительную кличку «безъязыкие» (советские товарищи прозвали их «цыгане») – так как не владели ивритом и даже на идише говорили плохо, имели невысокий образовательный и культурный уровень и, как правило, здесь в Израиле не могли войти в верха общества, подняться высоко. В большинстве они были крестьянами, не чурались труда на земле – но было важное отличие от первой волны: если для «идейных» работать в поле самим было единственно правильным, то эти не видели запрета нанять арабов-батраков (более того, для них хозяин, имеющий работников, – это «статус»). А так как именно эти эмигранты составляли большинство и труд палестинца стоил в тех условиях много дешевле еврейского, то процесс размывания моноэтничности еврейского крестьянства был запущен со страшной силой.
Были эмигранты из Восточной Европы – Польши, Румынии, Чехии, Болгарии, Венгрии. Эти в большинстве оседали в городах – имея мечтой стать владельцем автомастерской или даже заводика, ну а пока организуясь в артели (по образцу СССР). Хотя кто-то шел и простым пролетарием, или в кибуц. Последние изменились, став больше похожи на советские колхозы, чем на казарму с тотальным обобществлением. Хотя тут сильно влияло, кто стоял во главе конкретного поселения.
Граждане СССР – четко делились на две категории. Военные – которым было предложено заключить договор на ограниченный срок (советское гражданство сохранялось). И интеллигенция – а вот с ней было интереснее. Советские пролетарии-евреи никаких причин для эмиграции не видели – напротив, сначала надо было страну поднимать после войны, ну а после «жить явно становилось лучше и веселее». Научно-техническая интеллигенция к тому же часто была еще и связана условием «пять лет невыездной после увольнения» – а в СССР военных лет на «оборонку» работало практически все. А вот среди гуманитариев нашлось какое-то число решивших поискать счастья на новом месте, или просто считавших себя непризнанными гениями. И эта категория сумела добиться в Израиле заметных успехов – на ниве журналистики, радио и газет.
Приезжие из капиталистических стран – были и такие. Например, «шведы» – не уроженцы Швеции, а обладатели «валленберговских паспортов», которыми под конец войны в Еврорейхе нередко обзаводились и нацистские бонзы. Что стало известно шведскому правительству – в итоге, остаться в Швеции было дозволено лишь тем, кто доказали наличие родственников в этой стране, а прочих выдворить обратно. Но ООН выступило с предложением для желающих, отправки в Палестину – и нашлось немало тех, кто согласились. Поскольку Европа, по которой только что прокатилась война, была тогда не слишком уютным местом – особенно для тех, кто потерял все. А эмигрантам была обещана даже какая-то помощь, на первых порах!
Еще были «литовцы», они же «японцы», они же «китайцы». Их история началась в 1940 году, когда японский консул в Каунасе, Чиунэ Сугихара (личность весьма примечательная – японец, но принявший православие и женатый на русской!) без разрешения Токио выдал больше двух тысяч виз еврейским беженцам из Европы (и еще несколько сотен сделали после, заверяя оставленной им печатью). Эти люди сумели выехать через СССР по Транссибу, в Японию и дальше за океан – но кто-то из них оказался в Китае, Маньчжурии, Японии. Места, вскоре ставшие и «горячими», и несытыми – после которых и Палестина покажется раем. Этих людей было немного – но публика была самая пробивная, ушлая и горластая: судя по тому, что больше десятка их сумели пробиться в депутаты кнессета.
Всех эмигрантов «второй волны» – составивших абсолютное большинство населения нового Израиля – объединяла одна черта. Если те, кто ехал до них, умели и привыкли сражаться за свою свободу (в иной истории «Хагана» стала кадровой основой и для израильской элиты, и для армии Израиля – сумев «переварить», структурировать и воспитать эмигрантов последующих времен) – то эти приехали на готовое, получив свободу из рук Сталина и безопасность, охраняемую русскими штыками. А герои «Хаганы» стали «пылью эдема» – выживших было слишком мало, чтобы возглавить и повести за собой. Новые эмигранты жили в покое, впервые за полвека пришедшем на землю Палестины – зная об арабских беспорядках лишь теоретически. Пропаганда также делала свое дело – в Европе признанные интеллектуалы авторитетно утверждали, что «теперь воевать будем не раньше, чем вырастет новое поколение, не видевшее ужасов войны этой». Играло также роль, что по Московскому договору все страны, вошедшие в него, обязывались или содержать собственную армию на должном уровне (и участвовать во всех войнах, которые ведет лагерь договора), или платить деньгами (вручая обеспечение своей безопасности – державам договора), имея лишь символические вооруженные силы. А так как армия, рассчитанная на серьезный конфликт, это дело очень дорогое, то второй вариант для Израиля оказался дешевле в разы. Конечно, раздавались голоса (и в прессе, и в кнессете), что у нас враги совсем рядом, причем в Египте главнокомандующим (по факту) гитлеровский фельдмаршал Манштейн, а в египетской армии полно немецких офицеров. На что был ответ – так герр Роммель, тот самый, что нас захватывал, сейчас в ГДР служит в Фольксармее. Не надо бояться – арабы не посмеют! А главное, вот вы говорите, оборона – а кто за это будет платить? Вы понимаете, что тогда придется поднять налоги или даже ввести новые? Вы готовы – заплатить из своего кармана?
Более того – поскольку упомянутый взнос состоял из фиксированного платежа плюс стоимость содержания войск гаранта договора на территории Израиля, то в кнессете и в газетах не раз слышалось, что лучше советских у нас в гостях было бы поменьше! Так как «даже одного русского солдата хватит, чтобы арабы не посмели». Ладно, не одного – но хотя бы еще чуть-чуть уменьшить наше бремя. Ведь не бывает в казне лишних денег – подумайте, на что более полезное мы могли бы их пустить!
В итоге к лету 1955 года в Израиле находилась отдельная бригада морской пехоты ЧФ, советская военно-морская база в Хайфе, смешанная авиадивизия, тыловые подразделения. Израильская же армия состояла из шести бригад – по сути, усиленных полков. Три бригады (1-я, 2-я, 5-я) имели по четыре батальона (два танковых, два мотопехотных) и артиллерийский дивизион. Две бригады (3-я и 4-я) – один танковый батальон, четыре пехотных, два артдивизиона. Шестая бригада считалась «десантной», четыре батальона, танков не имела совсем. ВВС насчитывали до 150 боевых самолетов, сведенных в шесть полков – только один полк имел реактивные истребители МиГ-15, прочие были вооружены Ла-11, Та-152, Ил-10, До-217, еще был транспортный полк на «дугласах» и Ан-2, по мобилизации могло поступить еще до десятка пассажирских самолетов национальной авиакомпании «Палестина». ВМФ имел три сторожевых корабля советской постройки, десять тральщиков (немецкие, тип М), два дивизиона торпедных катеров (советские, 123-бис), вспомогательные суда. Однако это были вовсе не те вооруженные силы, что в иной истории!
Бойцы той  «Хаганы» сознательно учились воинскому мастерству – парни и девушки вместе (причем девушки – в шортах и мужских рубахах, к негодованию еврейских ортодоксов), в подвале школы в городе или на отдаленной ферме, они осваивали приемы рукопашного боя, умение собрать и разобрать винтовку или автомат, перевязывать раненых, преодолевать препятствия, ставить или снимать мины (на муляжах). Выезжая на местность (часто ночью, чтобы не привлекать внимания), они учились окапываться, выбирать позиции с удобными секторам обстрела. Очень сильно мешал недостаток боеприпасов – случалось, что курсанту выдавался единственный патрон для практического выстрела, это был весь экзамен по огневой подготовке. Однако же эти молодые люди тренировались с величайшим усердием, мечтая, как завтра будут сражаться за свободу своего народа. Там  они и правда стали офицерами и сержантами Армии обороны Израиля, ветеранами войны 1956 года и Шестидневной войны. Теми, кто создал армию, имеющую высочайший боевой дух и мобилизационную готовность – когда солдат даже в отпуск домой ехал с оружием, потому что если начнется, то до военкомата не успеешь добежать! Ну а в этом Израиле военная служба не считалась особо уважаемой – в мирное время в бригадах был некомплект почти половины рядового состава, особенно в пехоте, технические подразделения поневоле приходилось держать в более высокой готовности. Причем основную ношу тянули советские товарищи, на постах от ротного звена и выше.
А в кнессете говорили о сокращении армии, которая «слишком дорого обходится для нашей маленькой страны». Мы ведь не собираемся ни с кем воевать, так зачем нам из своей казны кормить еще и этих, с двойным гражданством? Если мы, «ближневосточная Швейцария», средоточие финансов, науки и культуры. Кто и зачем хочет на нас напасть?
А по ту сторону границы – исходили злобой те, кто потерял все. Не батраки с ферм – а богатые арабы, кто раньше был верхушкой, теперь их места теперь были заняты бесповоротно, и пускать туда кого-то пришлые евреи не желали. Именно эти люди, лишенные своего положения, но сохранившие какое-то накопленное богатство и деловые связи, стали душой и мотором палестинского Сопротивления.
16 июля 1955 года молодой араб Азам сидел у окна в доме на улице Карла Маркса (при англичанах авеню Короля Георга Пятого), откуда открывался отличный вид (и сектор обстрела) на оживленный перекресток у Яффских ворот старой крепости. Рядом была девушка Лейла, за второго номера, а на полу стоял пулемет МГ-34 с заправленной лентой. Подождав, пока на перекрестке будет побольше людей, Азам поставил пулемет на подоконник, прицелился и нажал на спуск. Он испытывал радость, видя, как там падают фигурки, как мишени в тире. Проклятые евреи, это вы виноваты в том, что он, сын когда-то уважаемого коммерсанта, все эти годы вынужден бедствовать, получать гроши за самую черную работу, ночевать едва ли не в конюшне! Слава Аллаху, что свел его с людьми самого Абу Муссы, который дал ему эту возможность отомстить!
Он стрелял, пока не закончились патроны. Сколько там валяется этих недочеловеков – двадцать, тридцать, пятьдесят? Теперь пора спасаться самому – рай с гуриями, конечно, место благое, но лучше попасть туда попозже. Бросив пулемет, они с Лейлой выскочили из квартиры, быстро сбежали по лестнице и неспешно пошли по улице прочь, изображая влюбленных. Наверное, эта неспешность их и погубила, выделив из толпы, бегущей и паникующей, на несколько кварталов вокруг. Или тот, кто крикнул – хватайте этого, я видел, это он стрелял! – и правда успел разглядеть в окне его лицо за пулеметом?
Такова официальная версия. После полицейские будут упрекать участников расправы – за то, что тела преступников были в таком состоянии, что даже отпечатки пальцев снять нельзя. Может быть, и правда Азам и Лейла были всего лишь влюбленными, не замечающими ничего вокруг – а настоящий убийца скрылся? Именно это пересказывали друг другу палестинцы – проклятые евреи убили первых подвернувшихся под руку.
На улицах Иерусалима (как и других городов Израиля) появились усиленные полицейские патрули – готовые схватить и бросить в тюрьму любого подозрительного араба. Но вот подбегает стайка мальчишек, кричат что-то оскорбительное, швыряют в полицейских камни. И вместе с камнями летит граната или бутылка с бензином. Тогда и полицейские стали стрелять – 18 июля был убит девятилетний Камал Хусейн, что вызвало у палестинцев не страх, а злобу.
– Проклятые детоубийцы! Верните нам нашу землю, убирайтесь вон!
Тогда и прозвучало слово «интифада». «Убей еврея – это угодно Аллаху». Не хватало оружия – в ход шли ножи, бутылки с бензином, железные прутья и, конечно, камни. Били витрины, жгли автомобили, убивали – сначала одиночек, застигнутых где-нибудь в темном переулке, а затем, обнаглев, могли среди дня на людной улице вдруг наброситься толпой на выбранную жертву, ударить ножом, и сразу же разбежаться в разные стороны. И, конечно, никто не хотел больше работать на проклятых господ – некому было даже мусор вывозить.
20 июля представитель Трансиордании в ООН выразил обеспокоенность происходящим: «Наши братья-единоверцы не могут больше терпеть притеснений». И призвал ввести санкции против Израиля.
22 июля произошел взрыв возле мечети Аль-Акса – третьей по значимости среди святынь ислама. Построенная тысячу лет назад завоевателями-арабами на святом для евреев месте, Храмовой горе, после провозглашения независимости Израиля она едва не была снесена, несмотря на протест ЮНЕСКО, – и даже Сталин выразил недовольство: «Вы хотите, чтобы в мире на евреев смотрели как на варваров,  уничтожавших памятники культуры?» Мечеть осталась – но арабы запомнили эту историю и вспоминали ее всякий раз в момент обострения отношений с евреями. Бомба была в кузове грузовика, припаркованного на улице, ведущей к мечети, почти тонна тротила, число жертв исчислялось сотнями. Одновременно по округе разлетелись листовки со словами: «Арабы, это вам за 16 июля» и оскорблениями в адрес Пророка. Это стало последней каплей – Палестина взорвалась .
Человек, сидевший в одном из каирских отелей, при получении этого известия скривил губы в довольной усмешке. Среднего роста, круглолицый, в возрасте за сорок, в европейском костюме, но с куфией на голове – его имя было Абдель Кадер, но большинство соратников знали его под псевдонимом Абу Мусса. Из клана Хусейни, племянник самого великого муфтия Аль-Хусейни – сейчас он был главой арабской боевой организации «Воины джихада». Прирожденный вождь – храбрый, хорошо образованный и в то же время близкий простым людям – одним своим словом он мог послать на бой и на смерть тысячи фидаинов. Получивший широкую известность еще во время восстания тридцать шестого года (когда был дважды ранен), он имел целью своей жизни создание свободной Палестины (конечно же, где править будет он, а затем его дети – чем он хуже короля Абдаллы?). И ради этой великой цели – все средства хороши! Жаль единоверцев – но возле мечети Аль-Акса в тот час не было никого из своих важных фигур . Что до его, Абу Муссы, показной демократичности – то она не более чем бережное отношение к расходуемому ради победы материалу. Простолюдины все равно бы завтра сдохли от голода или болезни – так пусть лучше умрут за высшую цель!
Израиль официально заявил о своей непричастности к взрыву у Аль-Акса. Никто этому не поверил. Если даже ваши государственные структуры в стороне – есть ведь фанатики-экстремисты. Которых вы не желаете ловить и наказывать – а значит, должны ответить за все!
23 июля армии Египта, Трансиордании, Саудовской Аравии перешли границы Израиля – ради спасения единоверцев и защиты от разрушения мусульманских святынь.

Из книги «История Палестинского конфликта». М.,1963 (альт-ист.) 

Армия Королевства Египет в июле 1955 года насчитывала свыше 100 тысяч человек. Из них 70 тысяч в сухопутных войсках (2 армейских корпуса, включающих 6 дивизий, в том числе 2 танковые). Бронетехника была английского и американского производства – «Комета», «Кромвель», «Шерман» (числилось 174 танка и около 300 БТР и бронеавтомобилей). Имелось более 200 артиллерийских орудий калибром свыше 75 мм. ВВС насчитывали свыше 400 боевых самолетов – в том числе 32 реактивных истребителя Ф-80 (поставлены из США в 1954 году) и 44 «Вампир» (поставлены из Британии в 1948). ВМС имел свыше 60 кораблей и судов, в том числе два эсминца (бывш. британские «Zebra» и «Zodiak», постройки 1942 года, проданы Египту в 1949-м), пять сторожевых кораблей (фрегаты типов «River» и «Captain», британской постройки 1941–1944 годов, проданы Египту в 1947–1949 го дах), шесть тральщиков (тип АМ, такие же были в ВМФ СССР по ленд-лизу), четырнадцать торпедных катеров, восемь десантных судов. То есть на бумаге вооруженные силы Египта выглядели вполне достойно – на уровне средней европейской страны.
Однако же в полной мере проявлялась тенденция, характерная для многих стран Азии, Африки, Латинской Америки – «купим оружия побольше и поновее – а обучение личного состава по остаточному». Так истребителей «Вампир» было куплено 60 – и всего за семь лет 16 из них успели разбить в авариях и катастрофах. Ф-80 первоначально было 36 – меньше чем за год разбили четыре, после чего было принято решение доверить эту технику не египтянам, а европейским наемникам. Из прочего авиапарка («Си Фьюри», «Мустанг», «Бостон», В-25) на день начала войны исправных было не более 50 процентов. Недопустимо высок был и постоянный процент неисправных танков, прочей техники. Подготовка и моральный дух личного состава (включая офицеров) были низкими. Тыловые органы фактически отсутствовали – весьма характерно, что на учениях мирного времени получить на складе (как правило, расположенном где-то возле столицы) и доставить все необходимое снабжение было заботой самих строевых частей (которые должны были для этого выделять транспорт и людей). А для короля Фарука и его двора оценкой реальной боеспособности его армии были парады в Каире – подготовке к которым в войсках уделялось больше внимания, чем полевым учениям.
Несколько сглаживало эти недостатки наличие в рядах европейских наемников. Среди которых были такие известные фигуры, как бывший гитлеровский фельдмаршал Манштейн, исполнявший роль начальника штаба египетской армии, «лучший ас люфтваффе» Эрих Хартман на посту главкома ВВС Египта – всего более 500 человек, включая до 300 бывших военнослужащих вермахта и СС (в том числе 74 старших офицера). Однако же (вопреки установившемуся мнению, отраженному в фильмах) полностью «европейских» подразделений не было (кроме уже названной эскадрильи на Ф-80) – наемники были командирами в звене от роты до полка, а также специалистами в технических родах войск. Но их количества явно не хватало, чтобы укомплектовать все ключевые посты – тем более что египетские офицеры активно противились назначению европейцев на непосредственно командные должности.
Вооруженные силы Трансиордании были на втором месте среди арабских участиков конфликта. Уступая Египту количественно (60 тыс. военнослужащих), но превосходя в качестве. Армия была слепком с британской – обученная британскими офицерами, с британцами же на многих командных должностях. Сухопутные войска имели 4 дивизии (2 танковые, 2 мотопехотные), имея на вооружении около 300 танков (включая новейшие «центурионы»), подготовка личного состава и исправность техники были намного выше, чем у египтян. ВВС насчитывали свыше 150 самолетов («Метеор», «Вампир», «Канберра», большая часть авиапарка – это реактивные), среди летного состава было значительное число англичан, служивших по контракту. Слабой стороной была мотивация – для британских офицеров эта война (по воспоминаниям одного из них, полковника Уэста, оставившего мемуары) была чем-то вроде спортивного состязания, игры в крокет между обедом и ужином – а не битвой насмерть, победа любой ценой.
Армия Саудовской Аравии в 1955 году имела феодально-клановый характер – во главе ополчения каждого из кланов стоял вождь клана, эти ополчения входили в состав племенного войска под командой вождя племени, эти войска объединялись в армию королевства под командованием самого монарха – Абдул-Азиз так и не сумел провести реформы, опасаясь мятежа, а его преемник Сауд еще не успел. В итоге профессиональный офицерский корпус отсутствовал вообще, а для солдат было в порядке вещей (пребывая на службе!) подрабатывать своим делом – торговлей или водителем такси (платя бакшиш командирам своей части). В данном конфликте Саудовская Аравия выделила контингент численностью около 2 тыс. человек – который уже упомянутый Уэст охарактеризовал как «дикую орду иррегуляров», отметившуюся в этой войне исключительно мародерством и грабежом.
Также следует отметить Палестинский легион – организованный на египетской территории из палестинцев-эмигрантов. Для этого контингента была характерна искренняя ненависть к Израилю (не скрывалось, что даже название принято в знак преемственности с Арабским легионом СС, оставившим по себе кровавую память здесь во время Второй мировой войны) и, как следствие, высокая мотивация и моральный дух. При хорошем вооружении, должном уровне боевой подготовки и с грамотным командным составом этот контингент (численностью свыше 10 тысяч бойцов) мог бы стать для израильтян самым опасным противником – но эти возможности не были использованы. Опасения короля Фарука к лояльности этого войска, его же стремление (в случае победы) сделать из Палестины вассальное Египту государство, банальная скупость – все это привело к тому, что легион вооружался и снабжался по остаточному принципу, бронетехники не получил вообще, артиллерии по минимуму, оставаясь в итоге всего лишь легкой пехотой. Также палестинцы допускались на должности не выше ротного командира – остальное было заполнено египетскими офицерами. Которые иногда даже не пытались скрывать своего презрения к своим подчиненным – и отношения к ним как к расходному материалу.
Единственной вооруженной силой, подчиненной самим палестинцам, была «Армия джихада» Абу Муссы. Однако это была не регулярная часть для открытого сражения, а подобие гитлеровского «Бранденбурга», отряды диверсантов-коммандос – в дополнение к «силам Сопротивления» на территории самого Израиля. Укомплектованная исламскими фанатиками, эта «армия» не останавливалась и перед широким применением «шахидов» – самоубийц-камикадзе. Что давало арабской стороне серьезное преимущество – израильская разведка и контрразведка в 1955 году представляли собой жалкое зрелище; именно по опыту этой войны в Израиле было признано уделить этому направлению огромное внимание, не жалея денег и ресурсов. Спустя годы слово «Моссад» будет вызывать уважение и страх – но эти годы надо было прожить! Ибо в той войне стоял вопрос о жизни и смерти израильского государства и еврейского народа Палестины.
Итого суммарные силы арабских армий составляли почти 150 тыс. человек, 10 дивизий. Против шести израильских бригад (к тому же укомплектованных едва наполовину) и одной советской (элитной, усиленной бригады морской пехоты – но всего одной). И были основания считать «вторым эшелоном» вторжения – эскадру ВМС США, развернутую в восточной части Средиземного моря – тяжелые авианосцы «Мидуэй», «Иводзима», «Орискани», «Филиппин Си», линкоры «Монтана» и «Огайо», более сорока боевых кораблей других классов, – на борту которой находилось более двухсот самолетов палубной авиации, включая носителей ядерного оружия; в ходе учений этот флот отрабатывал задачу «блокада побережья враждебной страны». Дивизия морской пехоты США уже находилась на египетской территории, один полк в Каире, остальные части в зоне Суэцкого канала. И было известно об активных переговорах эмиссаров из Вашингтона – с правительствами Англии, Франции, Турции, на предмет позиции этих стран в «возможной кризисной ситуации на Ближнем Востоке».
23 июля 1955 года войска арабской коалиции вторглись в Израиль. Имея пятикратное превосходство – в Каире не сомневались в скорой своей победе.

«За нами – Иерусалим». Опубликовано в газете «Правда» 28 июня 1955-го (альт-ист) 

По эту сторону реки – наша земля. По ту сторону – чужая.
Река с библейским именем – Иордан. Неглубокая и не слишком широкая – а не проехать. Берега высокие – лишь в одном месте мост, возле города Иерихон.
И как положено, стоит там пограничная застава. Сорок восемь человек – усиленный взвод. Вооружение – один станкач, три ручных пулемета, три РПГ. Охраняют землю Израиля.
Потому что столица, Иерусалим – прямо позади, тридцать километров по хорошей дороге. Совсем не расстояние для танкового полка – час ходу и десятая часть заправки в баках.
Десять лет тут было спокойно, с самой войны. И вот вдруг – «оккупанты, вон!» Даже в кнессете речи: «Мы нация финансов и культуры, а не завоеватели – зачем нам на своей земле вооруженные дармоеды с чужими паспортами?» Да разве он, лейтенант Семен Финкельштейн, чужой – истинно еврейской крови, рожден в городе Одессе, был тихим домашним мальчиком, в интеллигентной семье – а после вой на, эвакуация, курсы младших лейтенантов и год на фронте, с Днепра, орден Красной Звезды и две медали. А родители, эвакуироваться не успев, так и сгинули. Вот и записался лейтенант Советской армии Финкельштейн в желающие израильскому народу помочь – думал, временно, тем более что от гражданства СССР отказываться не просили. Приехал в пятидесятом – да так и остался, страна хорошая, климат приятный. Только нет у него паспорта – а удостоверение офицера, как положено военнослужащему. Все в том же невеликом звании – не в почете тут армейская служба, это у нас ДОСААФ и «Будь готов к труду и обороне», а здесь ребята предпочитают на бухгалтера выучиться, чем на офицера. И у девушек успеха нет – как мундир увидят, так или просто отворачиваются, или прямо говорят: а как ты сможешь на свое жалованье семью обеспечить на достойном  уровне? В СССР однокашники и однополчане, кто в кадрах остался, наверное, уже капитанами или даже майорами ходят – а он все лейтенант, и холостой. Солдат гонял – вбивал в головы этих салаг воинскую науку. И сейчас треть личного состава – с последнего призыва, не умеют почти ничего. Пять лет выслужил, как обязывался, – осенью можно уже рапорт подать, домой вернуться, и на гражданку. Хотя кто его там ждет и что он умеет в мирной жизни, вечный лейтенант?
А на границе в последние дни стало вдруг неспокойно. За последние две недели только на участке, за который отвечала застава, – четыре попытки прорыва вооруженных банд (не контрабандистов, а именно диверсантов, судя по их вооружению и что они несли). А затем на той стороне появлялись чужие солдаты и кто-то рассматривал наш берег в бинокль – и был слышен лязг танковых гусениц и рев моторов. Обо всем было доложено в вышестоящий штаб, ответ был один: «Усилить наблюдение». Как у нас на западной границе перед 22 июня было – рассказывали!
Ну хотя бы мост надо подготовить к взрыву – ясно ведь, что враг через него пойдет, нет тут другого пути, пехота еще может на подручных средствах перебраться, а танки, машины, пушки – только по этому мосту. В ответ на очередной рапорт наконец прислали саперов – лейтенанта (израильтянина), пять солдат, и сто кило тротила в кузове фордовского грузовика. Но минировать мост ночью, маскируясь темнотой, сапер отказался категорически, ссылаясь на инструкцию «только по приказу из штаба».
А наутро к мосту подошли чужие войска. Часового у шлагбаума убили пулеметной очередью и двинулись на наш берег – впереди разведка, на джипах и мотоциклах. Застава встретила их огнем – и враг откатился, оставив на настиле моста и на нашей земле десяток тел. Зато с той стороны ударила артиллерия. Если бы он, лейтенант Финкельштейн, не распорядился заранее окопы отрыть и замаскировать – весь личный состав так и остался бы в горящей казарме. А так после первого обстрела потери были минимальные, вот снова идут враги через мост, и откатываются под метким огнем, оставляя убитых.
Обстрел – и снова атака. Вот уже враги, рассредоточившись по тому берегу, часто бьют из минометов. Последнюю атаку, поддержанную танками, отбили с трудом – двух «бульдогов» сожгли из РПГ уже на нашем берегу. Едва десяток бойцов осталось в строю, и боеприпасы кончаются – скоро отбиваться будет некому и нечем. И нет связи – рации на заставе и не было, а телефонный провод перебило, хорошо, что успели передать о начале войны. А сапер где – ну что, дождался своего приказа? Так уже убили его…
Затишье – на той стороне тоже надо передохнуть и боеприпасы подвезти. А где наша взрывчатка? В машине. Которую еще вечером отогнали за холм, ну не оставлять же во дворе, который с того берега отлично виден и простреливается. И лейтенант Финкельштейн как знал, приказав добавить в кузов еще и то, что сняли с диверсантов. Не получится заложить заряды под опоры – но даже если просто машину на мост загнать и подорвать, настил разнесет и балки повредит. Быстро соорудить детонатор с бикфордовым шнуром, шнур вывести из кузова в кабину, через выбитое заднее окошко. И гранату рядом с собой, на случай последний.
За руль сел сам – нет уверенности, что кто-то из салаг справится. И, может, повезет еще, запалив, самому прыгнуть с моста и выплыть на свой берег. А если убьют – некому будет жалеть: нет никого родных, и жениться так и не успел. Никто о нем и не вспомнит!
Ему повезло проскочить почти половину пути, укрывшись за дымом от горящего «бульдога». А дальше по нему начали стрелять, и не пригнуться за рулем, надо же дорогу видеть, не промахнуться мимо моста! Только бы не в мотор и не в бензобак! Вправо вдруг потянуло, наверное, колесо пробили – рулем удержать, вот он мост, уже въезжаю!
Пуля ударила чуть пониже плеча. И еще одна. Сознание меркнет, уже не выплывешь, даже шнур не поджечь зажигалкой. Не подумал взять в зубы горящую сигарету, некурящий! Сил хватает лишь выдернуть кольцо и пытаться гранату пропихнуть в кузов.
Он уже не видел, как на той стороне появились танки – не «бульдоги», а тяжелые «центурионы». Снаряд из танковой пушки ударил в машину, у врага был хороший наводчик и грамотный командир, успевший приказать «снаряд фугасный», оценив цель. Бронебойная болванка калибра 105 могла бы ударом просто смахнуть грузовик с моста – а от фугаса сдетонировала вся взрывчатка в кузове.
А после танки прицельно расстреливали окопы пограничников – до тех пор, пока оттуда не перестали стрелять. Тогда лишь вперед пошла вражеская пехота, заняла обвалившиеся траншеи и разрушенное здание заставы – и добивая раненых: в плен не брали никого, обозленные потерями. А на чужой берег подходили еще танки, и бронетранспортеры, и тягачи с пушками – ударная дивизия врага, готовая войти в прорыв, ворваться в беззащитный Иерусалим. Но мост был поврежден – и осталось лишь ждать, пока саперы его починят.
Тела лейтенанта Финкельштейна так и не нашли. Не увидел герой, как в небе появились эскадрильи штурмовиков, как «илы» обрушились на скопление вражеской техники, бросая дождь бомб, выпуская РС и извергая пламя из крыльевых пушек. Все шоссе от границы вглубь чужой территории на несколько километров было забито горелым железом – как могила танковой дивизии, так и не сумевшей ворваться на наш берег.
Когда эта война завершится нашей победой – встанет на том месте памятник лейтенанту Финкельштейну, с оградой из брони сгоревших «центурионов». И будут туда приезжать граждане свободного Израиля и класть цветы – помня, какой ценой оплачен их мир и покой.
И может быть, в той стране – профессия защитника Отечества станет не менее почетна, чем бухгалтер.

Р. Джексон, «Красные соколы» (альт-ист.) 

Мост Алленби на реке Иордан. 
23 июля 1955 года это место вошло в военную историю наравне с Перл-Харбором или Таранто.
Традиционно считалось, что у русских есть очень хорошая фронтовая авиация – отлично показавшая себя в сражениях второй Великой войны, а также в небе Китая и Вьетнама. В то же время дальняя бомбардировочная авиация, хотя и была создана в СССР раньше, чем в США – однако же в штабах Атлантического Союза при военном планировании считалось за аксиому, что ударная воздушная мощь США и Британской империи превосходит советскую в разы, если не на порядок – в той же мере, насколько Советы сильнее в сухопутной войне. Так считалось – до того дня.
Бесспорно, советская дальняя авиация (в СССР – аналог бомбардировочного командования в Британии и США) имела в своей истории и ряд славных страниц, как, например, удары по Берлину в августе 1941-го (эффект, сравнимый с налетом Дулитла на Токио) или «воздушную Цусиму», истребление японского флота 23 июня 1945-го – однако даже там характерной чертой были или действия малыми силами (скорее диверсия, чем удар), или роль «эшелона усиления» у авиации морской или фронтовой. Оснащенная явно устаревшей техникой – Ил-4 был в лучшем случае сравним с В-25 или «Веллингтоном», Пе-8 явно уступал В-17, Ту-4 был копией В-29, Хе-277 «немецкий подарок», появившийся к тому же под самый занавес Великой войны, – дальняя авиация СССР была и не в состоянии решать стратегические задачи. Было известно, что Сталин уделяет внимание и этой компоненте своей военной мощи – Советский Союз еще до войны отметился несколькими выдающимися перелетами: Чкалова, Громова, Гризодубовой, Коккинаки; однако в те же годы и итальянская авиация тоже показывала рекорды – и полное бессилие на войне всего через несколько лет. Для тяжелой бомбардировочной авиации очень важным и благоприятным фактором является развитие авиации гражданской – накопление летного и технического опыта, развитие инфраструктуры. А вот тут нельзя было даже сравнивать – США, где многочисленные авиалинии, на которых летали большие четырехмоторные машины, опутывали не только американскую территорию, но и весь земной шар – и СССР, где на немногих местных линиях летали копии американских же «дугласов» и трофейные германские Ю-52. Ил-14, появившийся им на смену, был лишь небольшим шагом вперед и не мог равняться с «Констеллейшеном» или ДС-6. Если даже «Алиталия» могла конкурировать с русским «Аэрофлотом» как минимум на равных – какое может быть сравнение с совокупностью авиакомпаний США?
Первый звонок тревоги прозвенел еще в 1953 году – когда именно Советы помогли британцам раскрыть тайну разбившейся «Кометы», обломки которой подняли со дна Средиземного моря. Что дало почву для мнения – советские авиаконструкторы в каких-то областях продвинулись даже дальше британских и американских, – напомню, что «Комета» была первым в мире реактивным пассажирским самолетом, В-707 появился тремя годами позже. В том же году на линию Москва – Рим вышли первые Ил-18, также были замечены и Ту-104 (еще не в пассажирском, а в почтовом варианте). Но трудно было изменить мнение, к которому все привыкли!
Политический анализ Ближневосточного конфликта 1955 года лежит вне пределов моей книги. Стоит лишь заметить, что Королевство Трансиордания (пребывая в напряженных отношениях с Египтом) преследовало в этой войне собственные цели – вернуть в состав королевства «исторически принадлежавшие» ему земли по западному берегу реки Иордан; создание же независимой Палестины, а тем более включение ее в состав Королевства Египет, категорически противоречило иорданским интересам – даже сохранение государства Израиль было для Абдаллы «меньшим злом». В рамках этого оккупация израильской территории (вплоть до столицы Иерусалима) считалась желательной для установления в еврейском государстве лояльного к Амману правительства – и повышения роли Иордании (уже без приставки «транс», поскольку оба берега Святой реки принадлежали бы ей) среди арабского сообщества.
Однако для этого надо было войти в Иерусалим (а в идеале занять всю или большую часть израильской территории) раньше египтян. Эта задача казалась реальной – с учетом, что армия короля Абдаллы, немного уступая египетской по численности, была намного более подвижной и профессиональной, и ей предстояло пройти до Иерусалима всего лишь около двадцати миль по шоссе; танковые группы вермахта летом 1941-го проходили гораздо большее расстояние в сутки. ВВС Трансиордании считались очень сильными (по арабской мерке), имея на вооружении (по состоянию на 23 июля) 52 реактивных истребителя «Метеор», 35 более новых «Вампиров», 11 реактивных бомбардировщиков «Канберра» и около полусотни поршневых машин разных классов («Си фьюри», «Тайфун», «Темпест»), могущих применяться в качестве как истребителей, так и штурмовиков. Хотя оба вышеназванных типа реактивных истребителей принадлежали к более раннему поколению в сравнении с МиГ-15 ВВС Израиля, считалось что при своем численном превосходстве они способны справиться с задачей прикрытия своих войск, равно как и территории королевства. На вооружении ПВО состояли 90-мм тяжелые зенитки и 40-мм «бофорсы», в буксируемом варианте – зенитных самоходок имелось всего 10 штук, и автор не располагает данными, сколько из них находились в боевом порядке 1-й танковой и 1-й механизированной дивизий, непосредственно участвующих в бою у моста Алленби.
Боеспособность израильской армии (и ВВС) оценивалась как невысокая. До получения независимости израильяне нигде не показали себя в регулярных военных действиях – и было известно, что наиболее опытные их кадры (даже по диверсионно-партизанской войне) были уничтожены во время немецкой оккупации. Не составляли секрета и дебаты в израильском кнессете (парламенте) по поводу «оптимизации военных расходов» – в результате которых даже в имеющихся частях до половины рядового состава проходили лишь обучение на протяжении нескольких недель в году, а затем возвращались домой – и даже такая служба считалась у израильской молодежи «напрасной тратой времени», уклониться от которой полагалось за честь. Было известно, что в армии Израиля служит некоторое число советских «добровольцев», – но считалось, что этого недостаточно, чтобы на что-то повлиять. Советское вмешательство на последующем этапе вызывало большее беспокойство – но ведь не напрасно представитель Трансиордании взывал в ООН: «Наши братья по крови и вере не могут ждать – пока вы собираетесь послать туда комиссию, там рекой льется кровь и взрывают наши святыни». И были получены гарантии от США и Англии (пока не подлежащие оглашению) о благожелательном отношении этих стран к военной акции «во имя спасения палестинского народа от геноцида» и готовности при осложнениях взять на себя роль миротворцев и посредников.
По воле короля Абдаллы, план наступления был назван «Удар кобры». Планировалось в тот же день принять в Иерусалиме капитуляцию израильского правительства, поставив весь мир (и своих египетских союзников) перед фактом. Задача осложнялась лишь тем, что существовал единственный удобный путь для наступления: тот самый мост через пограничную реку, – обороняемый всего лишь одним взводом израильтян, без тяжелого вооружения, против двух полнокровных дивизий! По плану, на уничтожение этой помехи был предназначен разведывательный батальон 1-й танковой – авиаподдержка не предусматривалась, из-за близости целей к своим боевым порядкам и опасности «дружественного огня», присутствовал лишь истребительный патруль – четверка «метеоров» высоко в небе, на случай вмешательства израильской авиации, да остальные эскадрильи Абдаллы были в готовности к взлету.
Никто не ждал такой отваги от русского лейтенанта и сорока его солдат – которые на протяжении почти двух часов сдерживали натиск танковой дивизии, а в завершение взорвали мост. Взрыв не повредил опоры моста, но был необходим ремонт, чтобы пропустить танки. Саперы спешно работали – когда в небе появились израильские штурмовики. «Метеоры» не зевали, из двенадцати Ил-10 три были сбиты – но войска, скучившиеся у моста, также понесли потери. Следующий налет последовал меньше чем через час, снова из десяти «илов» были сбиты четыре, правда, ценой потери одного истребителя, подставившегося под огонь стрелка. Третий налет был еще через сорок минут, в 12:15, три девятки штурмовиков, в этот раз их прикрывали шесть «мигов», «илы» заходили вдоль реки с севера, на малой высоте, и сразу уходили на свою территорию – атакуя в этот раз сам мост, а не колонны на восточном берегу. И ушли без потерь, нанеся заметный ущерб мосту и работающим на нем саперам – «миги» сумели хорошо прикрыть своих подопечных, сами потеряв двоих, но и разменявшись с «метеорами» в таком же числе, два сбитых. В общем, подтвердилось, что МиГ-15 – это истребитель более высокого класса в сравнении с «метеором», – хотя разница в квалификации и опыте пилотов может нивелировать это превосходство, а британские пилоты, служившие королю Абдалле, по мастерству были выше, чем молодые израильтяне, даже прошедшие обучение в СССР. Таким был летчик одного из «мигов», взятый в плен – после допроса он был расстрелян возле шоссе, на виду у всех. Этот эпизод, вероятнее всего, и вызвал ошибочный слух (распространенный в первые дни), что герой-лейтенант, взорвавший мост, остался жив и был зверски убит иорданцами после пыток. Что привело русских в бешенство.
Очевидно, что в реальности этого быть не могло – все планы были составлены и приказы отданы задолго до того, как о казни стало известно даже в Иерусалиме, не то что в Москве. Но автору доводилось много после того дня беседовать с выжившими (с арабской стороны), и все они повторяли (даже спустя годы): «Мы обозлили русских, и они отомстили. Ведь известно, что своей крови они не прощают».
Все шоссе по восточному берегу было забито техникой – танки, бронетранспортеры, грузовики замерли в громадной пробке у разрушенного моста. Солдаты ходили толпой, сидеть в кузовах при солнцепеке было пыткой, а под раскаленной броней тем более. Зенитчики тоже позволили себе передохнуть – привыкнув к тому, что звук моторов эскадрильи поршневых штурмовиков слышен где-то за минуту. Но русские Ил-28 имели скорость лишь немногим меньше звука – и зашли с запада, вдоль колонны, сбрасывая бомбы и напалм. И в сопровождении их было не меньше двух десятков новейших МиГ-17 с русскими пилотами – которые не ограничились защитой своих бомбардировщиков, а половиной своего числа вступили с «метеорами» в свободный бой на уничтожение.
– Они били нас на вертикалях, как соколы гусей, – сказал после автору майор Берк, один из немногих переживших тот бой, – мы не могли за ними угнаться. Мы уже забыли про бомбардировщики и лишь крутились, стараясь не попасть русским в прицел. Нас было четырнадцать – сбили восьмерых. И сами не имели потерь.
И это было лишь начало кошмара. Когда на вопли в эфире прилетели все «метеоры» и «вампиры», успевшие подняться с аэродромов, – русские были уже над своей территорией, налегке быстро уходя на запад; с учетом того, что скорость даже у бомбардировщиков Ил-28 не уступала «метеорам», гнаться было бесполезно. Зато иорданские истребители потратили горючее и должны были вернуться на аэродромы для заправки.
В эти минуты в воздушное пространство над Сирией, севернее иорданской границы, вошли четыре самолета, внешне похожие на сильно увеличенные Ту-16 – новейшие реактивные бомбардировщики Мясищева, творение русско-германской конструкторской мысли, совсем недавно покинувшие цеха завода в подмосковных Филях, где в КБ по трудовой повинности работали мобилизованные инженеры с фирм «Юнкерс» и «Хейнкель». ПВО Трансиордании строилась по образу и подобию британской – локаторы, развернутые на угрожаемом направлении, севернее и западнее столицы, города Амман, контролировали небо и передавали данные в штаб ПВО, отдающий приказы истребителям и зенитчикам. По образу и подобию британской – года так сорок пятого. Без учета, что с тех пор кое-что изменилось.
Зенитные ракеты в 1955 году считались дорогой экзотикой – русские во Вьетнаме всего пару месяцев назад сумели показать, что это не так. Станции РЛС стояли на стационарных позициях, на взгляд британских экспертов, выбранных наиболее выгодно – никто не подумал, что их места были давно нанесены на русские карты: при расстоянии меньше ста километров от Аммана до израильской и сирийской границ (а локаторы были не в самой столице, а к границе ближе!) простая радиопеленгация (с севера и с запада) давала приемлемую точность. И русским бомбардировщикам даже не потребовалось входить в небо Иордании – каждый нес не бомбы, а по четыре крылатые ракеты. Похожие на те, что в советской морской авиации предназначались против кораблей – управляемые с борта самолета-носителя, до выхода на дистанцию захвата головки самонаведения. Но эти ракеты были другие.
Этого не знал полковник Галлахер, распоряжавшийся в центре ПВО. Правильно классифицировав новые цели как «управляемые снаряды» и с учетом того, что русские сразу после пуска отвернули назад – совершенно не заботясь о подсветке своими радарами до захвата цели головками самонаведения, – он решил, что Сталин дал добро на применение атомного оружия и сейчас на столицу Иордании и ее окрестности упадут восемь  таких же бомб, как на шанхайский порт пять лет назад. В итоге возникла паника, на несколько минут оставившая ПВО королевства Трансиордания вообще без управления – ну а после этого срока системы ПВО уже не существовало как таковой. Потому что русские ракеты не несли атомных боеголовок – но шли на излучение радаров и все попали в цель, то есть взорвались в достаточной близости, чтобы вывести станции РЛС из строя. Что усугубилось тем, что кабины с управляющим персоналом находились в непосредственной близости от антенн – и людские потери также оказались критическими. Именно после этого конфликта в ПВО развитых стран станет нормой располагать пост управления (и самую важную аппаратную часть) в бункере – связывая подземными кабелями с сетью антенн, разнесенных по обширной территории, произвольно включаемых, меняющих рабочие частоты. Опыт, за который пришлось платить кровью, – будто пришедший уже от следующей войны.
Бесспорно, русские были готовы. Существовал план, который достаточно было лишь привести в действие одним приказом. Всего через пару минут после того, как Трансиордания оказалась беззащитной, в ее воздушное пространство вторглись сто семьдесят Ту-16, каждый из которых нес девять тонн бомб – полный состав двух авиадивизий, шесть авиаполков, взлетевших с баз в Закавказье, в Туркмении, с острова Кипр. Часть из них обрушила свой удар на аэродромы, где поспешно готовились к взлету «метеоры» и «вампиры» – но больше сотни положили бомбовый ковер на шоссе, где в чудовищной пробке у моста замерли две иорданские дивизии. После чего русские бомбардировщики, почти долетев до окраин Аммана (где уже выли сирены воздушной тревоги, вызвав панику у жителей столицы) развернулись на север, домой. Лишь тогда в небе появились арабские истребители и даже пытались атаковать – но оказалось, что Ту-16, в отличие от «канберр», очень хорошо вооружены (семь 23-мм пушек) и даже по крейсерской скорости мало уступают истребителям – так что «вампир», заходящий в хвост русской эскадрилье в плотном строю, это отличная мишень. Трех сбитых хватило, чтобы показать полную бесперспективность таких попыток, – а дальше к северу уже начиналась территория Сирии, над которой ждали русские «миги», свежие и с полными баками и боекомплектом. Так что для иорданцев было благоразумным – «я не трус, но и не камикадзе».
А на земле был ад. Две дивизии – половина королевской армии! – фактически перестали существовать, потеряв до восьмидесяти процентов техники и свыше половины личного состава. И было очевидно, что, имея желание, русские сделают то же самое с второй половиной армии, а заодно и со столицей королевства. О продолжении войны, успешном наступлении на Иерусалим – не могло быть и речи!
Король Абдалла вызвал к себе послов США и Англии. Получив от них издевательские по существу ответы:
– Вы требуете, чтоб моя держава объявила войну СССР? Поскольку полагаю, что никакие иные действия Сталина не остановят. Да и даже в случае войны, если в ней дойдет до Больших Бомб – а ведь дойдет обязательно! – русские не пожалеют одной для вашего прекрасного города. Сегодня явно не ваш день, и военная удача от вас отвернулась – скорее заключайте мир, пока не стало поздно.
И это было еще не все. Решающими для мировой политики были слова, которые мир не услышал, – сказанные в Вашингтоне, на заседании Комитета начальников штабов.
– Русские провели свою воздушную операцию образцово – наше командование ВВС не сумело бы лучше. Против союзника Британии – имеющего ПВО по образу и подобию английской. Показав тем самым, что могут совершить подобное не только с арабами, но и с европейской страной. При этом имея первоклассный инструмент – до пятисот Ту-16 (примерно равноценны В-47, которых у нас тысяча), но также еще от трех до четырех тысяч Ил-28, которые на европейском театре вполне могут решать и стратегические задачи (наш аналог, всего двести «канберр» у англичан и едва сотня у нас). Есть у них также и машины класса В-52, причем двух типов – винтовые, показанные в этом году на параде в Москве, а теперь еще и реактивные, того же класса, точное число которых в советских ВВС неизвестно. Черт побери, вы понимаете, что  это значит?! Что нашего военного превосходства в воздухе – нет !

Из сборника «Мы выполняли интернациональный долг». М., 1984 (альт-ист) 

Я с двадцать пятого года. Как Сергей Тюленев, с которым мы в одном взводе были, – но я на фронт из учебки попал лишь в самом конце, уже под Зеелов. А Победу мы встретили в Дании – не успели в Копенгаген войти, фрицы раньше капитулировали, а то была бы сейчас и Датская социалистическая республика.
В сорок пятом – Курильский десант. Вторая гвардейская «Таманская» бригада Цезаря Куникова – прошлись мы тогда по всем островам, от Шумшу до Кунашира, готовились уже на Хоккайдо, и снова японцы раньше капитулировать успели. Так что досталось нам лишь на параде в Токио Советский Союз представлять.
Ну а после – неспокойно было на Дальнем Востоке: в Китае гражданка идет, и бывшие союзники вспомнили свою капиталистическую суть, козни строят. Так и остался я в кадрах – тем более что морскую пехоту гораздо меньше сокращали, чем сухопутных. И нет у меня никого – с Гомельщины я, родители под немцем сгинули, дома нет, возвращаться некуда, во взрослую жизнь на войне вступил, лишь воевать и умею. Пулеметчик – кому эта специальность в мирной жизни нужна?
В сорок седьмом кончил бригадную сержантскую школу, лычки на погоны получил. Хотя на Дальнем Востоке мы даже в увольнение часто ходили не в парадке, а в полевом, с петлицами – и добавлялись зубья на моей «пиле», до старшего сержанта, затем старшины. В морской пехоте со званиями интересно: по уставу сухопутные – но запросто можно было встретить и главстаршину, и капитан-лейтенанта, и кап-1. Поскольку те, кто с кораблей пришли, – так в морских чинах и оставались. Ну а мне это не светило, я в учебку молодым попал – начал бы матросом, получил бы мичмана, а так не повезло, звание «прапорщик» ввели в пятидесятом, в войну на такие должности мамлеи шли после ускоренных курсов.
В пятьдесят первом мне предложили помочь дружескому израильскому народу, благо «пункт пятый» у меня соответствует. Согласился я – во-первых, и взглянуть было любопытно, что там творится, на мир посмотреть. А во-вторых, и оклад за это шел считай что с фронтовым коэффициентом – а материальную заинтересованность у нас даже в войну не отменяли. Но наемниками мы не были – после, когда я уже в Совоборонэкспорте работал, приходилось мне в Африке видеть и этих, «раз подонок, два подонок, вот и армия», сегодня за одного вождя воюют, завтра за другого, кто больше заплатит. Ну а нам было далеко не все равно, за что сражаться, ну а плата – это по справедливости, как рабочему за труд.
Я был командиром батареи в дивизионе ПВО Первой бригады армии Израиля. Нет, не ЗСУ-57, как полагались по штату в танковых частях Советской Армии, и не «шилки», они появились уже после. Израильские военные отчего-то очень любили наш калибр 14,5 – спаренные, счетверенные – и ставили их на что угодно, от ходовой легкого танка до обычного грузовика. Также у них огромной популярностью пользовались «тачанки» – как наши ГАЗ-67 и ГАЗ-69, так и «виллисы», «лендроверы», «додж 3/4» – хотя на последний могли и что-то более серьезное поставить, вроде нашей спарки 23 мм. Удобно – местность открытая, видимость (и зона обстрела) большая, тут можно малым числом людей на такой технике очень хорошо границу контролировать, и даже крупную банду огнем прижать так, что мало не покажется. Так как с личным составом в Израиле тогда были очень большие проблемы!
После я слышал версию, что для товарища Сталина Израиль был вроде полигона, что такое демократия и как ее отладить. А на мой взгляд, советского человека, там такой базар-вокзал творился, где должен быть порядок! Вождя нет, единой руководящей и направляющей тоже – в кнессете собачится множество партий, причем в чем их различие, даже не понять – читая их газеты (которые на русском выходили), видишь такие тайны парижского двора, что писатель Дюма бы от зависти помер. Интриги, коррупция, обещания завтра рай построить и луну с неба достать – а на свою же страну пофиг. Например, у нас даже в сорок первом на фронт не только ученых, но и самых талантливых студентов не брали, и это нормально – но когда тут некая прослойка не стесняясь говорит, что «мы самые ценные для нации, а потому не должны в армии служить и свои бесценные жизни опасности подвергать», это уже дурно пахнет! Это я про попов израильских, которые с пейсами и в черных сюртуках ходят – кстати, среди них тоже единства не было: кто-то просто бурчал: «Мы тут жили в мире с времен фараонов, никого не трогали, и тут вы с вашим патриотизмом», а кто-то и прямо не стеснялся: «Светское еврейское государство – это нонсенс и измена идее», – однако же эти идейные требовали, чтоб это государство их кормило и деньги на дела духовные давало, сколько попросят.
Ну а конкретно про дела военные – ясно ведь, что на гражданке пиво пить приятнее, чем в армии даже на учениях, марш-бросок в полной выкладке и прочие тяготы службы? Вот и выходило, что в том Израиле – все вроде были и согласны, что армия нужна, поскольку злые арабы рядом. Но лишь такая армия, в которой служат четыре недели в году, причем получая зарплату как на гражданке – нет, не сверхсрочники, а обычные солдатики по призыву! Оттого планы сформировать новые части на бумаге и оставались, под предлогом «кто будет платить за банкет», налоги повысить будет недемократично, избиратели не поймут. Да и с контингентом было трудно – в теории считалось, вот родился ты, допустим, в мае, так 1 мая каждый год приходишь в часть, к которой приписан, и служишь месяц – а в следующем месяце уже следующий набор. Но даже так служить желали не все – была и масса законных способов избежать, и к уклонистам отношение было самое благодушное, типа «он же такой талантливый мальчик, ну куда ему в казарму, тратить свое время». Не то что в СССР, где на парня не служившего смотрели как на убогого, больного или дефективного.
Чтоб с демократией закончить, свое мнение скажу: какой народ, такая и демократия. В Средневековье тоже были республики – где избирать и быть избранными могли лишь богатые, а пролетариат с крестьянством сплошь «лишенцы», ну и ясно, чей в итоге выходил классовый интерес! А когда масса хочет лишь сыто жрать на готовеньком – ну вот и будет, как тогда в Израиле: мы лопаем и кайфуем, а воюют и напрягаются пусть другие за нас. Потому наша советская демократия, она самая правильная – не «один человек – один голос», а если ты заслуги перед Отечеством имеешь, воевал, себя не жалея, трудился ударно, изобрел или открыл что-то новое, то получи дополнительные голоса, ну а за орден или Героя – особенно! А кто Родине изменил или уголовщиной себя запятнал – те права голоса лишаются, пожизненно или на срок. Вот это и есть советская власть!
Компартия? Была такая. Беда в том, что основали ее когда-то как «компартию Палестины», то есть и евреев, и арабов – ну а дальше ясно, как на ней события отразились. В пятьдесят пятом была она совсем микроскопической – хотя и от нее депутаты в кнессете были, целых трое. Наверное, все ж недосмотрели наши в Москве – сделав так, что наши служивые, а это самые сознательные и патриотичные кадры, оставались в членстве КПСС, а не местной компартии. Вот и выходило, что «армия вне политики». Впрочем, мы ведь тоже себя израильтянами по-настоящему не считали, что «это наш дом» – а думали, срок положенный отслужим, и домой в Союз.
Тот день 23 июля пятьдесят пятого… Понимаете, до того на протяжении пяти лет, по нескольку раз за год, поступали «абсолютно точные сведения», что завтра начнется. И ничего не происходило, как в детской сказке про «волки, волки» – а когда волки и правда напали, то застали врасплох. Причем вторжения ждали со всех сторон – сейчас нам легко, зная историю, решать, «как надо было», но кто тогда знал? Что объединенный американо-британско-французский флот не высадит десант где-нибудь под Хайфой, начав Третью мировую войну, – и отразить эту угрозу, кажущуюся главной, была готова советская бригада морской пехоты, которая потому и не была выдвинута на египетский фронт. Что турки не откроют боевые действия – после того как выступили с угрожающим заявлением и сосредоточили две дивизии в Анталье. Что на иорданском фронте не появятся британские войска, во исполнение своих обязательств по англо-иорданскому договору. Враг наступает со всех сторон – и в Иерусалиме в это верили, по крайней мере в первые дни.
Территория Израиля тогда не включала в себя район пустыни Негев и южную оконечность Мертвого моря. Город Беэр-Шева, важный перекресток дорог, был уже на египетской стороне, от него можно было ехать на северо-восток (пятьдесят километров до Хеврона, за ним еще тридцать, до Иерусалима), на север (в ста километрах, Тель-Авив), на северо-запад (всего тридцать километров до побережья, где важный сельскохозяйственный район, житница Израиля). Прикрыть столицу в первые же часы вторжения могла лишь наша, 1-я бригада, дислоцированная в Хевроне, соседом справа должна была стать 3-я бригада, стоявшая в Кирьят-Малахи, по северной дороге. Мы выступили неукомплектованными – на сбор всего приписанного личного состава по боевому расписанию отводилось двадцать четыре часа, и было глупо надеяться, что египтяне их нам дадут. В наших пехотных батальонах была едва половина людей, пришлось также оставить на базе часть техники, оказавшейся неисправной. Поскольку в тогдашнем Израиле стараниями ромштейнов «в целях экономии» от армии были отняты и переданы гражданским «на аутсорс», так это называлось, многие необходимые службы тыла – такие как продовольственное и вещевое обеспечение, поставки ГСМ, транспорт, ремонт техники. А так как во многих «аутсорсовых» конторах трудились не только евреи, но и арабы – то обычным делом были саботаж и даже прямые диверсии. Впрочем, и иные из евреев тоже были хороши, усмотрев в начавшейся войне повод для торговли. Как в известной песне – которую, как считается, сочинили именно наши воины-интернационалисты той самой войны:

На нас врагов надвинулась лавина –
Стена штыков, огня свинцовый вал.
Мы обступили нашего раввина –
Он бойко нам патроны продавал.

Повезло, что бригадой командовал полковник Борухович, наш, советский – а еще воевавший на Первом Белорусском, когда шли по Германии от Вислы до Рейна. Который помнил нашу тактику «передовых отрядов» – даже если наступление остановилось, чтобы подтянуть тылы, сформировать такой отряд, в баки которого сливали остатки топлива с всех машин, и вперед, не давать немцам покоя, громить их тылы, вносить неопределенность в их планы, «русские везде». Именно такая пожарная команда уже в десять утра выступила из Хеврона на юг – два танковых взвода (пять Т-54, уже порядком изношенных, военного выпуска), рота мотострелков (четыре БТР, остальное – грузовики и джипы), гаубичная батарея (122-мм самоходки), зенитная батарея (сборная, шесть самоходок разных типов, моя на базе БТР-152, были и на гусеничном шасси МТ-ЛБ, и еще присоединили четыре 37 мм буксируемые). Командиром был капитан Айзенштайн, тоже наш, хотя вроде, с немецкими корнями, но «Красную Звезду» и «Богдана Хмельницкого» имел. Мы двинулись на юг – чтоб заслон выставить, и главным силам время дать на мобилизацию. Причем по пути нас два раза обстреливали в арабских деревнях – первый раз ничего, а во второй, один боец наш был ранен. А мы даже ответить не могли – скорей вперед.
Достигли деревни (по-ихнему кибуца) со смешным названием Яд Мордехай. Высланные вперед разведчики доложили, навстречу идет большая колонна египтян, не меньше полка, есть и танки. Местность – долина между грядами холмов, где-то с километр шириной, местами «зеленка», но больше голая земля. Сухая и твердая – быстро не окопаться. А противник всего в пяти километрах – здесь будет меньше чем через полчаса.
Разведчики дали нам еще час – даже несколько джипов с ДШК могут сделать немало. Выскочить меж холмов в стороне, прицельно отстреляться – и немедленно дать задний ход. Потери у арабов от такого были невелики – но достаточны, чтобы колонна остановилась, стала огрызаться огнем, и даже были высланы отряды в преследование. Последнее было лишь хуже для египтян, пока сражались только «тачанки» и мотоциклисты, так как на нашей стороне была лучшая выучка и огневая мощь (у арабов пулеметы обычно были винтовочного калибра). Хуже было, когда с дороги сошли танки. Две наших «тачанки» были уничтожены (выжил ли кто-то из экипажей, неясно), две сумели прорваться к нам.
Мы за это время успели окопаться по минимуму. Удивило лишь отношение деревенских – нам радовались, приветствовали, но даже не подумали нам помочь! А ведь мы с марша, усталые (на технике, но за рычагами сидеть тоже не сахар) – здесь же было не меньше сотни мужчин, могли бы тоже взять лопаты? Нет, говорят – мы не солдаты, мы мирные жители. Так у нас в сорок первом население активно оборонительные рубежи строило, осенью, в холод и дождь, – а эти в курортных условиях не желают? Пришлось нам самим копать – так быстрее вышло, чем этих заставлять, сгонять, надзирать за работой. Ну так уходите, не путайтесь под ногами – скоро тут будет жарко! И потянулся на север, по дороге, по которой мы только что приехали, редкий ручеек беженцев, в основном женщины с детьми. А из мужчин многие уходить не захотели – сказали, дома бросать не хотят.
Вот, наконец, и появились арабы. Головной дозор, «скаут» (у нас такие легкие БТР в войну были, ленд-лизовские) и три джипа – от колонны всего метрах в четырехстах. В самой колонне впереди танки, «шерманы» не меньше десятка, дальше грузовики и БТР, и еще вижу танки – хвоста не видно, тут и правда полк, а то и больше. Дозор уже близко, и тут «скаут» вспыхивает, прошитый очередью из зенитного автомата. Деревня впереди, а сады к дороге подходили, вот и взяли мы колонну сразу в три огня, с фронта и с обоих флангов. А при внезапности на войне это страшная вещь!
Впереди все заволокло дымом от горящих танков и машин и пылью от разрывов – эх, не было у нас РС, дивизион «градов» так бы мог накрыть, что там вообще никто бы не выжил. Но и батарея 122-мм гаубиц – это тоже серьезно. Так что мало арабам точно не показалось! Атаковать они даже не пытались – откатились назад.
После, я помню, еще с пару часов была стрельба на флангах. Это их разведчики пытались взглянуть, сколько нас – а наше охранение их отгоняло из крупняков, ну не было у нас массы пехоты и таких кадров, как осназ, – а израильские кадры они по сути ополченцы, а не солдаты, многому ли научишься за четыре недели в году, да еще при не шибко интенсивной учебе? Но пулеметов у нас было в достатке, причем почти половина – это ДШК и «владимиры», и патронов пока хватало, а местность открытая – так что и этот раунд мы выиграли.
Радио в тыл – ответ нам, продержитесь еще до завтра. Ясно отчего – помню, с каким «энтузиазмом» местные кадры даже на четырехнедельную службу спешили: тут хорошо, если за двое суток часть до штата доведут, отлавливая по домам «бесценных для нации». А нам за них отдуваться – русским и наиболее сознательным из местных.
Такие тоже были. Помню, был такой Меир, сержант, уже не пацан, лет тридцати, так он говорил:
– Я был в «Эдеме». Надзирателями там были не немцы, а свиньи из Арабского легиона СС. Мои родители и два брата погибли, одному мне повезло остаться живым, когда нас освободили англичане. Они же не дали нам расправиться с уцелевшими охранниками – сказав: «Эти люди всего лишь исполняли приказ». Я слышал, что после король Фарук взял тех эсэсовцев на службу – и может быть, те, кто убил моих родных, сейчас вон там, в моем прицеле. Что ж – у вас, русских, уже было, когда «за вами Москва». Теперь мы должны показать: «за нами Иерусалим» – или нас всех загонят в новый Эдем.
Я про ту историю другое слышал, от политработников. Что англичане такие законники, что самосуда даже над откровенной сволочью не одобряют. И что большинство этих арабо-эсэсовцев после суда по всем правилам были британцами же расстреляны – но с некоторыми и правда обошлись по принципу «нет отбросов, есть кадры», ну вы поняли… Так что очень может быть, что кто-то из тех местных легионеров повешенного фюрера сейчас там, в рядах армии, что на нас идет.
Было еще две или три атаки, уже не помню. Арабы напирали толпой – и откатывались назад. У нас не хватало пехоты, чтоб держать всю линию обороны, но выручало большое число пулеметов, как я уже сказал, а главное, наши зенитки – на открытой местности одна счетверенная ЗСУ вполне может заменить в обороне роту в траншеях. При том что у арабов не было танков в боевых порядках – после того, как мы сожгли не меньше десятка «шерманов» в самом первом бою. Артиллерия была, даже с собой по полю что-то тащили, – но стрелять не умели совершенно, даже прямой наводкой, не то что с закрытых позиций, снаряды ложились с диким рассеиванием. Против немцев и японцев было куда страшнее – а эти, впечатление такое, вперед идут без особого желания. Один раз прилетала и их авиация – к нашему счастью, не реактивные с американских авианосцев – а поршневое старье с прошлой войны, против которого наша зенитно-пулеметная огневая мощь была вполне действенной: один был сбит, еще один ушел с дымом и снижением.
У нас тоже были потери – четверо убитых, десяток раненых – при нашем числе в сотню активных штыков, достаточно серьезно. Трое после перевязки остались в строю – а остальных на машине отправили в тыл, в сопровождении санинструктора. Очень жаль, что не дали охраны – лишних людей и техники не было совсем.
Только успели раненых отправить – арабы выслали парламентеров. Все по форме – один офицер, главный, второй палку с белой тряпкой несет, третий в трубу дудит. Капитан наш сказал – ну, послушаем, чего они хотят. А главное, время протянем – должны же наши скоро подойти? И раненые подальше уехать успеют. Не знали еще мы, что наших раненых арабы перехватят в той самой деревне, где в нас стреляли, – и всех убьют. Так же как и беженцев из нашей деревни. Очень храбры были эти фанатики-мусульмане, с беззащитными воевать!
Так получилось, что на переговоры – мне досталось идти. И еще одну умную вещь наш капитан предложил – о ней чуть после скажу. Выходим мы навстречу – я, еще Ося Гороховый из Херсона, и Вадик Фраерман, ленинградец. Ну а их тех, вижу, кто с палкой и с трубой, морды арабские, а офицер – фриц, уж я на них насмотрелся! Самоуверенный – но нас увидел, и с лица сбледнул, значит подействовала капитанова задумка!
Мы ведь, хотя вроде за армией Израиля числились, но «вне строя» нередко форму свою, советскую носили – и из гордости за Советскую державу, и вера в «мою счастливую гимнастерку» на той войне еще была. И знали мы, кого немцы тогда реально боялись – настолько, что официально запрещали вступать в ближний бой без своего двойного превосходства. А раз нам надо время выиграть – ну как в том кино, про наших тринадцать пограничников, что колодец в пустыне от басмачей обороняли, – то лучше будет, если арабы и их хозяева перед собой вовсе не израильских ополченцев увидят, а… Из образа стараюсь не выйти, смотрю на этого битого фрица, как на вошь. Да ведь и притворяться не надо: кто он и кто я? Мы – солдаты самой передовой и сильной на земле Страны Советов – которые таких, как он, только что в пыль растерли. А он – шестерка на побегушках у каких-то, приличным словом не назвать!
Он лепечет что-то про «сдавайтесь, гарантируем жизнь». А мне искренне смешно – когда думаю, что год сейчас не сорок первый. И что это он мне  такое смеет сказать! Отвечаю по-русски:
– Гансик, ты слышал когда-нибудь, чтоб советская морская пехота сдавалась? Вся эта толпа, что вы пригнали, – тьфу, под Зееловом было хуже. Когда мы в ваш Каир войдем, ты на виселице будешь болтаться, рядом с вашим корольком. Пшел вон!
И перевод не потребовался – все фриц понял! Куда только его спесь делась – быстро закивал и поспешил свернуть разговор. Мы, все трое, – раньше в морской пехоте служили, и сейчас в форме были, своей, в этом и была капитанова идея. Так как нашу морскую пехоту – даже немцы не решились бы атаковать вот так сразу, не подготовившись. Ну а время сейчас – за нас играло.
И ведь подействовало – в этот день больше не атаковали. Вечером к нам подошел транспорт из бригады, доставили боеприпасы и провизию, вывезли раненых. Причем водилы не в форме, а гражданские, «аутсорс» – которым «фронтовую» плату обещали. И без охраны – арабам по дороге часть груза оставили, чтоб пропустили. Война по-еврейски – е-мое, вы понимаете, что этими патронами они в вас и в нас завтра будут стрелять? Ну так то завтра – а проехать надо было сегодня. Капитан хотел назад им дать сопровождение – узнав от них, что с нашими ранеными стало. Отказываются, «тогда на нас точно нападут». Однако же и у нас погрузили только тяжелых, а кто мог, те предпочли в строю остаться.
Ночью тоже было тихо – даже без стычек разведгрупп. Утром тоже – лишь после полудня уже случилось. Только что солнышко светило, мир, благодать – и вдруг разрывы снарядов, со странным глухим звуком и запахом, похожим на сено или испорченные фрукты. Фосген – хорошо, у нас про противогазы не забыли. На том фронте их часто выбрасывали из сумок к году Победы, но тут сами фрицы постарались, чтобы нас в тонусе держать – сначала в Варшаве повстанцев травили, затем и нас хотели, под Берлином. Причем не простым газом, а фосфорорганикой, которая даже каплей на кожу попав убьет. Но и наши о том узнали и подготовились – старшины следили особо, чтоб у каждого не только противогаз в исправности, но и резиновый противоипритный плащ был наготове. И нам накачку сделали – не только приказом. Помню, как нас в тыл вывели на отдых – и показывали художественно-учебное кино, сначала про крепость Осовец в ту прошлую войну, пусть солдаты с царскими погонами, но все равно наши, русские, как их немцы газом травили, и песня там ну прямо за душу берет. А после – уже показ про фашистскую химию, как от нее защищаться – и прямо говорилось, что это оружие фрицы собираются против нас применить. Не решился тогда Гитлер – но мы даже не приказ помнили, а тот фильм – и потому от противогазов не избавлялись. Потому сейчас потери у нас были единичные – а вот гражданским, кто в деревне остался, куда хуже! Ну и повезло, что артиллеристы у арабов были хреновые – основная масса снарядов в поле разорвалась (и даже на арабском переднем крае). Так что после этого обстрела мы были вполне боеспособны и очень злы!
А их атака была какой-то дохлой. Мы только врезали из всех стволов – они сразу и побежали, как бараны. И больше не лезли уже, совсем!
А к вечеру наши наконец подошли. И началось уже наше наступление, через пару дней. Но я того не видел – в госпиталь попал, успел все ж немного газ вдохнуть. Живой остался – но из армии комиссовали вчистую.

Из протокола допроса 

– Яволь, герр комиссар! Простите, герр следователь. Я не эсэсовец и никогда не состоял в нацистской партии – а был лишь честным солдатом, исполняющим свой долг. Да, я был на Восточном фронте, но не совершал там ничего предосудительного. А на день капитуляции оказался во Франции и там был взят в плен англичанами. В нарушение Гаагской конвенции, мы считались даже не военнопленными, раз сложили оружие уже после окончания боевых действий, а «разоруженными вражескими силами», с которыми можно делать что угодно. Нас держали в совершенно скотских условиях, почти не кормили и не лечили, смертность была просто ужасной. И вырваться из этого ада можно было, лишь подписав контракт на британскую службу.
Мне повезло не попасть во Вьетнам – шесть лет я занимался усмирением авеколистов в Африке. А с пятидесятого в Египте, в должности военного советника и инструктора – по факту же, как у вас говорят, в каждом ведре пробка. Поскольку арабы, может, и неплохой военный материал – особенно те, что скачут по пустыне с винтовками, – но их офицеры – это полное шайзе! Иные из них обучались в европейских военных училищах – но не выучились там ничему: вся стратегия и тактика в их понимании сводилась к тому, что было у их предков тысячу лет назад, толпой на верблюдах и вперед на врага – сегодня вместо верблюдов танки, вот и вся разница. Зато амбиций и самомнения выше крыши – на меня, бывшего майора артиллерии вермахта, они смотрели свысока, как на навоз. Я и мои камрады считались «советниками», но по факту имели в штабах лишь совещательный голос, и то лишь когда нас спросят!
При том что эти дикари совершенно не имеют понятия о штабной работе. Кроме как рисовать стрелки на картах – не понимая, что надо при этом грамотно оценить противника, местность, метеоусловия и множество других факторов. Но самое худшее в арабской армии – это их интенданты. В армии цивилизованной страны тыловая сволочь хотя бы понимает свою обязанность во время боя доставить снабжение тем, кто воюет. Арабский же интендант искренне считает, что вся его работа – это дозволить вам самому, со своим транспортом и своими людьми, взять нужное вам со склада, вверенного его попечению, да еще и вы должны ему за это заплатить! В египетской армии такое безобразие принимали как должное – в мирное время, перед учениями и смотрами загружаясь заранее всем необходимым. Но никто из этих ослов в золотых погонах не представлял, какой реальный расход боеприпасов и топлива во время боевых действий! В самый критический момент оказалось, что взятых с собой снарядов хватило лишь на один артналет. А горючего – на одну атаку. А жрать вообще будете «что найдете»! Я не шучу, герр следователь, – их главный тыловой мерзавец так и ответил по рации: «Пока реквизируйте что-нибудь на месте». Как будто можно найти на месте патроны и бензин!
В итоге я и мои камрады в основном делали работу фельдфебелей, дрессируя стадо, по недоразумению именуемое Королевской армией Египта. Считается, что численность этого стада достигла ста тысяч, так объявлено официально. Могу засвидетельствовать, что лишь в одном батальоне, опекаемом моим камрадом майором Венцелем, пятая часть солдат оказалось, как это у вас зовется, «мертвыми душами», существующими лишь на бумаге – хотя на них шло все положенное довольствие. Еще больше новобранцев было сбродом, собранным черт знает где, включая тюрьмы, – среди них были калеки, слабоумные, а также какие-то полудикие негры, не понимающие ни слова на нормальном языке. Четверо из пяти были дистрофиками, падающими наземь от отдачи при выстреле, и девять из десяти были неграмотны – неспособны прочесть устав или инструкцию. Великий Бисмарк сказал, что германскую армию сделал непобедимой германский школьный учитель – так у короля Фарука все наоборот: имеющие высшее образование освобождаются от службы вообще, со средним служат год, с неполным средним – два, и лишь совсем необразованные тянут полный срок. Сами представьте, на что годятся такие, с позволения сказать, «солдаты» – рядом с ними германский фольксштурм мог бы считаться отборной штурмовой пехотой! А мне и моим камрадам приходилось заниматься дрессировкой этих обезьян, чтобы они хотя бы на параде выглядели прилично.
У нас, прошедших ад Восточного фронта, военные таланты арабов вызывали лишь смех. Я рассказывал арабским офицерам – и даже солдатам, в воспитательных целях, – с каким страшным противником нам приходилось сражаться. Клянусь, что я всегда уважал русских как самого достойного противника и никогда не считал их «низшей славянской расой» – напротив, я даже приводил арабам слова нашего Фридриха Великого, что «русского мало убить один раз». Если б я знал тогда, как это истолкуют простодушные египтяне! Особенно после слухов с Великой войны, что будто бы на вашей стороне воюют оборотни, вервольфы, нежить, – и американских фильмов, которые могли видеть в каирских кинотеатрах даже нижние чины – и по простоте принимали за правду.
Да, в том бою при Яд Мордехай я был советником по артиллерийской части у генерала Ахмеда Мувави, командующего экспедиционной армией. Куда вошли все наиболее боеспособные части, около двенадцати тысяч солдат вместо обещанных ста – выводы делайте сами. Численность окопавшегося в селении противника была оценена разведкой не более чем в три сотни, батальон с приданной артиллерией и взводом танков – больше бы там просто не поместилось. Но поскольку оставлять даже эти силы в своем тылу было признано нежелательным, генерал Мувави приказал атаковать – а после того, как две атаки были отбиты со значительными потерями, велел мне, в качестве парламентера, передать предложение о капитуляции. Отчего мне – ну, он сказал, что «евреи должно быть, очень напугаются, увидев немецкого офицера».
Да, герр следователь, мы считали, что нам противостоят израильтяне. Я был потрясен, увидев перед собой русских морпехов – с которыми мне приходилось дважды встречаться в бою на Восточном фронте, и оба раза я чудом оставался жив! И я знаю несколько русских слов – достаточно, чтоб понять фразу «мы советская морская пехота» и «не сдаемся». Ваш офицер смотрел на меня с нескрываемым презрением и усмешкой, как бы я сам на африканского дикаря, – и был полностью в своем праве одного из тех, кто бросил к ногам Сталина всю Европу!
Вернувшись, я рассказал все генералу Мувави. Это слышали и присутствующие при этом арабы – офицеры и солдаты. Которые считали вас кем-то вроде ужасных шайтанов, которых даже убить нельзя. Генерал, однако, не хотел слышать об отступлении – и заявил, что на этот случай у него есть козырь, перед которым не устоят даже шайтаны.
Герр следователь, я не знаю, откуда у короля Фарука взялись эти снаряды! Слышал от своего приятеля, гауптмана Эггера, что якобы их провели по документам как трофейные израильские, захваченные в начале боевых действий, – так ли это, не знаю, я тех бумаг не видел. Зато я сразу понял, чем дело пахнет, когда генерал приказал мне управлять огнем тяжелого артдивизиона пятнадцатисантиметровых – а не «советовать», как прежде. Герр следователь, клянусь, я не мог не подчиниться – но постарался сделать все, чтобы ущерб вашим войскам был минимален! Я не был под Берлином – но знаю, что сказал тогда ваш Жуков: «Если примените газ, то в плен брать не будем – ни тех, кто отдал приказ, ни тех, кто его исполнит». Оказалось, что благодаря моим командам часть снарядов попала по арабам, нанеся им серьезные потери – учтите и это, герр следователь, я не преступник, я честный солдат!
А еще оказалось, что эти ослы, страшась боя с «русскими шайтанами», сожрали трехдневный запас первитина, чтобы стать храбрыми, как львы! В итоге половина личного состава вместо берсерков стали неуправляемыми пациентами госпиталя. Взбешенный Мувави наконец сумел заставить свое воинство идти вперед, упирая на то, что «там не осталось живых, кого вы боитесь, идиоты», – но вместо этого атаку встретил столь же убийственный огонь – и эти трусливые арабы окончательно утратили боевой дух и побежали с криком «шайтаны не умирают». И теперь даже сам пророк Магомед не мог бы не только поднять их в новую атаку, но и заставить идти дальше, к Иерусалиму, «где русских шайтанов много, и они всех нас убьют»!
Началось повальное дезертирство. До Каира далеко, и надо пересечь пустыни и горы Синая – так я уже говорил об особенностях египетской интендантской службы: оказалось, что весь транспорт, отправляющийся в тыл за снабжением, забит теми, у кого нашлись там срочные дела и уважительные причины. Так бежали офицеры, включая штабных, и те из солдат, кто были сообразительней. Солдаты из числа палестинских арабов просто разбегались тотально, исчезая из расположения части – это был их дом, их страна. Ну а те, кто не сумел попасть на грузовик в тыл, просто сидели и радовались, что их не гонят в самоубийственную атаку.
Да, герр следователь, я тоже думал исчезнуть. Кто мне король Фарук – я не нанимался умереть за эту жирную свинью! Но транспорта больше не было – уехавшие не возвращались. Генерал слал в Каир радиограммы – но не добивался ничего. У арабов есть такая черта – они не откажут вам прямо, но найдут тысячу причин, отчего не могут выполнить вами требуемое сейчас. Мы застряли возле этой проклятой деревни – ну а после, когда герр фельдмаршал, с которым мне повезло служить еще в Португалии, обратился со знаменитым воззванием «ко всем сынам Германии», меня посадили под арест по подозрению в «намерении измены» и, без всякого сомнения, расстреляли бы, если бы не ваша непобедимая армия, принудившая к сдаче всю эту арабскую толпу во главе с генералом!
Герр следователь, я честный германский солдат, а не эсэсовец! Смею уверить, у меня достаточный военный опыт, чтоб использовать меня для наведения коммунистического порядка – в Африке, в Китае, в любой части света. Могу командовать батареей, ротой, батальоном – или обучать «сипаев» любой национальности. Готов до последней возможности служить новой Германии или Советскому Союзу!

Э. Роммель, «Записки солдата». 1970; русск. изд. М., 1971 (альт-ист) 

Был ли я в Израиле во время конфликта 1955 года?
Западные военные историки, авторы серьезных трудов, уподобляясь дешевому Голливуду, сочиняют конспирологические версии тех событий, приписывая мне не только авторство плана разгрома армий арабской коалиции, но и непосредственное командование. Сочиняя, что я тайно находился в Иерусалиме с самого начала и отдавал приказы всей советско-германско-израильской группировке, включая ВВС и флот. Не желая умалять действительную роль советских товарищей, честно признаюсь, что мое участие хотя и имело место, но было намного более скромным.
К лету 1955 года ГДР достигла значительных успехов – претендуя на одно из первых мест в Европе по экономической и военной мощи (разумеется, исключая СССР). Хотя советский рынок оставался главным для германских промышленных товаров, следовало подумать и об иных территориях – и Ближний Восток, с которым у Германии были торговые связи еще в начале этого века, казался очень перспективным местом. Однако же экономические интересы должны подкрепляться военным присутствием, готовым эти интересы защищать!
Особенностью Фольксармее в первые годы после завершения Великой войны была направленность прежде всего на боевые действия на Европейском ТВД – «тяжелые» танковые и мотопехотные дивизии, с обилием техники, имеющие высокую ударную силу, но малопригодные для быстрой переброски на удаленный театр. В 1953 году была сформирована 21-я легкая дивизия – некоторые эксперты считают ее германским аналогом советских ВДВ, но это не совсем корректно, хотя в ее состав входил и парашютно-десантный батальон. Однако же никогда не планировалось, что вся дивизия будет высаживаться так – скорее, это были экспедиционные силы быстрого реагирования, пригодные к передислокации хоть на другой континент, любым подходящим транспортом – морским, воздушным – и автономных действий, не требующих интенсивного снабжения; вся техника была легкой (а частью и плавающей), тяжелых танков не было совсем; пехота должна была иметь егерскую подготовку – для боя в сложных природных условиях (горы, джунгли, болота) без выраженной линии фронта. Однако с этим возникли проблемы – поскольку в ГДР просто нет подходящих ландшафтов.
Потому мы с удовлетворением приняли советское приглашение участвовать в больших маневрах «Юг-55» которые должны были проходить на территории Туркестанского ВО СССР, а также северного Ирана, Ирака, Курдистана. Вряд ли широкому читателю (а не военным профессионалам) будут интересны проблемы воинских перевозок – скажу лишь, что передислокация выделенных для учения войск (упомянутой 21-й дивизии и некоторых отдельных подразделений) не вызвала особых проблем и дала ценный опыт. Ход учений («отражение агрессии с южного направления») также освещался в военной литературе, в том числе и вышедшей из-под моего пера («СССР и Германия: от вражды к союзу»). Но свидетельствую, что день 23 июля 1955 года (начало Ближневосточной войны) я и мой штаб встретили на командном пункте «южных» в Багдаде. А на территории Израиля не было ни единого немецкого солдата.
Именно оттуда, из Багдада, осуществлялось советское военное командование всей операцией. Прусский Генштаб считают эталоном военной машины на все века – так могу сказать, что если бы его создатель, великий Мольтке, воскрес и увидел бы работу русского штаба, он был бы впечатлен. Маршал Конев, Герой Днепра, и его штаб показали самый высокий класс – и я горжусь своим участием в этой команде профессионалов, не меньше чем своей африканской кампанией сорок третьего года. Ну а арабы показали себя намного более слабым противником, чем англичане. Их главной ошибкой было, что они потеряли темп – встретив яростное сопротивление израильской армии в первый день, они остановились, когда время уже активно работало против. Если, по официальной версии, план операции с арабской стороны был разработан фельдмаршалом Манштейном, то он выбрал для ее реализации совершенно неподходящих исполнителей. Так как затяжная война была категорически невыгодна арабской коалиции из-за наличия договора между Израилем и СССР, а следовательно, скорого появления на ТВД советских войск, – то Каир мог рассчитывать единственно на блицкриг, успеть занять всю израильскую территорию, поставив прочие стороны перед фактом, а после призвать американские войска хотя бы в качестве «миротворцев», продавив это решение через ООН. Поскольку даже сегодня в арабских странах оправдывают начало той войны «необходимостью защиты соотечественников и единоверцев от геноцида». Но в тот раз – именно русские показали миру, как надо защищать своих граждан!
Те, кто недавно были «северными», входили в Израиль через территорию союзной Сирии – спеша подкрепить и заменить на фронте израильские войска. Ну а «южные» совершали глубокий обход через Трансиорданию (которая теперь делала вид, что ни при чем). Считается, что Сталин послал предупреждение королю Абдалле, так же как и президенту Турции (которая также совершала угрожающие маневры своими войсками): «Хотя бы один выстрел в нашу сторону, и ваших государств больше не будет». Я не могу ни подтвердить, ни опровергнуть это – но свидетельствую, что турки и иорданцы вели себя так, как если это послание имело место и было понято ими правильно. Замечу, что обстановка в мире была крайне напряженная, 25 июля началась завершающая фаза китайского конфликта, когда Советская армия и северные китайцы форсировали Янцзы – так что переход локальных войн в Третью мировую казался нам вполне вероятным. А когда сталкиваются на поле боя великие державы – кого заботят интересы малых стран?
– Через Гоби и Хинган в сорок пятом идти было труднее, – после сказал мне генерал-майор Драгунский, командовавший механизированным корпусом в «южной» группе, – и арабы не самураи. Слышал, что и у них фанатики встречаются, фидаины, вроде японских камикадзе, и с той же идеей: «Погибнешь и сразу вознесешься в райские кущи к Аллаху» – так же как у японцев, «в сады Аматерасу». Может, одиночки и есть такие – но в их армии японской стойкости и близко нет.
Ответ был очевиден: русские, немцы, японцы – имеют богатую и древнюю военную культуру. Которой никогда не бывало у арабов – ну разве во времена халифата, больше тысячи лет назад. Конечно, арабы, с малых лет привыкшие к оружию, могут быть благодатным материалом для современной армии – если пройдут через жернова жесткой военной организации, приучающей к порядку и дисциплине. Однако же такой организации у арабов не было никогда! Если даже в той войне боеспособность арабских армий в значительной мере зависела от европейских наемников.
Русские также это понимали. И разрешили мне записать обращение к соотечественникам – что Германия их не забыла и готова простить, причем содействие нашей победе в этой войне будет учтено. Искренне скорблю о тех, кто пал жертвами арабского террора вследствие тотального недоверия и подозрений в измене – но такова война. Если бы конфликт затянулся, жертв было бы гораздо больше, и с обеих сторон. Случилось же, что египетская армия просто рассыпалась, превратившись в толпу. Поскольку немцы составляли большую часть тех специалистов, без которых нормальное функционирование армии как целостного механизма просто невозможно – например, ремонтные подразделения, ведущие техническое обслуживание танков и автомашин; вся связь, радио и телефон; артиллерия – в части инструментальной разведки и стрельбы с закрытых позиций. Особенность армий слаборазвитых стран, что солдата можно научить водить танк или автомашину, стрелять из пушки, работать на рации – но при малейшей поломке он становится беспомощным. А такие поломки весьма часты – так как к грамотной эксплуатации техники в соответствии с регламентом африканский или арабский солдат не приучен. Именно это пришлось испытать египетской армии после 28 июля.
Ну а лично я попал в Иерусалим лишь к торжествам Победы. Присутствовал на трибуне рядом с советскими товарищами – что вызвало неоднозначное отношение в Израиле. Но напомню критикам слова Сталина по этому поводу: «Известная истина, что страна, скупящаяся на собственную армию, – будет вынуждена кормить армию чужую. Народу Израиля сегодня очень повезло, что эта чужая армия пришла к нему как защитники, а не завоеватели. Но если израильский народ настолько не желает сам защищать свою свободу и саму жизнь, что приходится просить сделать это его бывших врагов – то сколько стоит эта свобода? Если она нужна самому израильскому народу – меньше, чем тем, кто еще недавно приходил на землю Палестины с огнем и мечом, а сегодня готовы, в одном строю с советскими людьми, защищать эту землю от агрессора».

Из сборника «Мы выполняли интернациональный долг». М., 1984 (альт-ист) 

Я с двадцать восьмого года – на войну не попал. После Победы, кто помнит, три года было, когда в армию призывали по выбору, лишь тех, кто были отличниками ДОСААФ – и в основном на флот или в ВВС. Ну а большая часть моих сверстников шли в ФЗУ, фабрично-заводские училища: восстановление разрушенного было архиважным делом, а нападать на СССР сейчас не было в мире таких дураков. У пацанов круче всего считалось в авиашколу, я даже документы подал, но не вытянул по здоровью. Зато так вышло, что в школе по немецкому я был первым. И практика была – у нас на Урале в цеху приходилось работать в войну с пятнадцати лет, и в бригаде нашей был фриц Гюнтер, из пленных, не бригадир, но кем-то вроде наставника. Потому на собеседовании предложили мне – в школу военных переводчиков. Даже не отслужив – закон, что в военные училища лишь после срочной службы, приняли в сорок восьмом.
Едва не вылетел – «немцев» в школе оказался переизбыток. Много желающих было на «англичан», «французов», «испанцев» – а вот с экзотикой, вроде китайского, японского, арабского языка, было свободнее. Отчего я арабский выбрал – так не выбирал, полковник Егоров присоветовал. Сказав, что тебе, с твоей фамилией, там самое место. Так в паспорте у меня вписано «русский», а фамилия Шварцингер – откуда, не знаю. А где у нас арабский востребован – правильно, на святой земле Палестины. Куда я попал даже не «в помощь братскому еврейскому народу», а в кадрах оставаясь – состоял в штате базы ВМФ в Хайфе.
Что в мои обязанности входило? В теории я был приписан к разведотделу. А на практике занимался самыми разными делами. С учетом политической системы Израиля – которая советскому человеку была просто непонятна!
В СССР в те годы как раз начался процесс роста ответственности советских и хозяйственных органов – а то, действительно, неправильно, когда Партия должна следить «за каждой щелью в заборе». Но там Советы и хозяйственники именно что дополняли Партию, при этом четко понимая, что работают на одно общее благо советского народа. А в Израиле – мало того что партий было великое множество, включая совсем микроскопические – как в сатире Гашека, где кто угодно, даже в единственном лице, мог создать свою партию «умеренного прогресса в рамках чего-то», как там было названо? Беда была в том, что эти партии даже не скрывали своего эгоизма, «вот наш интерес, а на прочее плевать». И не было монополиста – даже крупные партии, проталкивая решение в кнессете (напомню, что в Израиле власть парламента выше президентской), вынуждены были бороться за поддержку общей кучи мелких игроков, чтоб получить перевес. И эти мелкие внаглую этим пользовались, не скрывая своей продажности. При этом интересы государства, народа – были на последнем месте!
Пример – Советской армии нужно построить новый объект – аэродром, станцию РЛС, пункт связи. Но решение об отводе земли должно утверждаться в кнессете – однако представитель мини-партии, у которой, очень может быть, ни единого члена нет вне того кибуца, вблизи которого планируется стройка, кладет свое вето. Выясняется, что как раз его голос очень важен в довесок при голосовании о бюджете на следующий год – и потому другие заинтересованные стороны также влезают в торжище «кто, кому, чего и сколько». При этом кроме собственно парламентариев в коридорах толкалась масса совершенно посторонних лиц, «решал» – чем они занимались, понятно из этого прозвища. Причем эти люди могли быть гражданами другой страны, или какими-то сомнительными коммерсантами, имеющими дело, например, в соседнем Ливане. И разобраться в этом бардаке – кто, с кем, против кого и с каким интересом – было решительно невозможно. Вот что такое демократия и капитализм!
Капитализм – поскольку тогда в Израиле было что-то вроде нашего НЭПа. С той лишь разницей, что промышленных гигантов там не было – а значит, почти вся промышленность находилась в частных руках. Причем, несмотря на «теплые» еврейско-арабские отношения, арабы встречались и среди хозяев, в заметном числе. Бывало даже, что на бумаге главой числился еврей, а по факту делом распоряжался араб. А уж в торговле их было большинство! И тут начиналась моя работа – так как по закону вполне дозволялось, например, свежие фрукты для армейской столовой закупать у местных. К тому же в Израиле было такое малопонятное для нас явление, что для хозработ даже для нужд воинской части вместо личного состава привлекались частные лавочки, за плату. Говорят, что в Израиле арабов угнетали – не знаю, те Али или Рашиды, с которыми я общался, выглядели вполне довольными жизнью – впрочем, они там явно не к классу пролетариев принадлежали. И еще у них принято, заключая сделку, долго и цветисто торговаться, это настолько для них важно – что если вы согласитесь сразу на названную вначале совершенно дикую цену, лишив их удовольствия торга, то продавец сочтет себя оскорбленным, невзирая на полученную прибыль. Так что мой арабский был к месту.
Сначала мне выдали ТТ, явно б/у. И вот вызывает меня кап-2 Дудь, начальник мой непосредственный, – а у него в кабинете полковник морской пехоты, мне незнакомый. Смотрит на меня с усмешкой и говорит:
– Шварцингер, да еще и Арнольд? Видел я когда-то одного, с почти такими данными, вот только габаритом он был, как этот шкаф.
И по-арабски начал – а я отвечаю. Кто я, биография, чем тут занимаюсь. Так понимаю, что мой язык проверить решил – хотя показалось мне, что сам он в арабском не слишком, или подзабыл уже немножко. А после уже по-русски выговаривает моему командиру – что это черт знает что: офицер разведотдела, допущенный к секретам, и болтается в одиночку по сомнительным местам, будучи плохо вооружен и обучен.
– С точки зрения американских шпионов, идеальный объект для похищения. Вы понимаете, что тогда и вас ждет трибунал?
После чего в тот же день вечером мне выдали «стечкин», у нас такие лишь в боевых подразделениях были, например у артиллеристов. А так матросам были положены СКС, хотя иногда еще и «мосины» встречались, а у комсостава полный разнобой – кроме уставных ТТ, у многих было «вне строя» что-то еще. Чаще всего немецкое – парабеллумы, вальтеры Р-38 или ППК, маузеры люфтваффе (компактные). Дудь так вообще маузер образца Гражданской в деревянной кобуре носил. Мне же пришлось со «стечкиным» – тяжелый, и в носке не очень удобен, но приказ. Также выезжать теперь мне разрешалось лишь в сопровождении вооруженного матроса, и у водилы тоже был карабин.
Никто на меня не напал – но обстановка была тревожная. Даже на улицах было видно – и раньше евреи и арабы очень редко одной компанией шли, беседуя, ну а теперь строго меж собой кучкуются и дистанцию блюдут, не меньше трех метров. Это еще до того началось, как террор, взрывы и стрельба. У нас в Хайфе поспокойнее, но и то заметно, люди на улице как при угрозе обстрела себя ведут, по сторонам оглядываются в тревоге, стараются не задерживаться на открытых местах. Хотя не было у нас такого, как в Иерусалиме у Яффских ворот или Аль-Аксы, – но случалось, что на одиночных прохожих-евреев нападали толпой и били, и убивали. Так что мы с базы выходили не меньше чем по двое-трое и с оружием.
23 июля с утра на базе завыли сирены. Объявили, что война – с кем, пока с арабами, но мы знаем, кто у них хозяева, так что очень может быть, скоро начнется. И весь свободный персонал (и я в том числе) был отправлен на земляные работы – по правилам защиты от атомного удара, положено всякие объекты вроде склада ГСМ и даже трансформаторных будок обсыпать земляным валом, снижает радиус поражения, вот не помню уже на сколько. Ну и надоевший уже «стечкин» мне пришлось носить постоянно – Дудь сказал: «Если завтра оружейку разбомбят, и вдруг американский десант, что будешь делать?»
Несколько дней было очень тревожно. Главная угроза была не столько арабы – мы знали уже, что у египтян блицкрига не получилось, и у иорданцев тоже, – но если США и правда решат по-крупному влезть в войну, для чего тут их эскадра и десант на кораблях? Так было до 26 июля, когда в Израиль вошли части Советской армии. Ну а потом арабов добивали на юге – но флот к тому отношения не имел. Так что я всю войну провел в тылу, на базе ВМФ в Хайфе, даже на параде в Иерусалиме не был. Самое страшное мне пришлось увидеть после.
Сектор Газа – который до войны в Израиль не входил. Территория с преимущественно арабским населением. И зона оккупации Фольксармее – не на еврейскую же часть впускать немцев наводить порядок?
Я был прикомандирован к «камрадам» – как офицер связи и переводчик. Молодые немцы, в пятьдесят пятом служившие рядовыми и унтер-офицерами, призывались уже после Победы, принимая присягу со словами «клянусь вместе с Советской армией защищать социализм», многие были уже членами Союза свободной немецкой молодежи, в ГДР аналог нашего комсомола. Офицеры в подавляющем большинстве начинали службу в вермахте, однако же прошли чистку – среди них не могло быть ни убежденных нацистов, ни виновных в военных преступлениях против нашего народа. Они с искренней симпатией относились к СССР, к идее коммунизма, к военнослужащим Советской армии, как к своим боевым товарищам в этой войне. Однако это не мешало им вести себя с местным населением – как фашисты в сорок первом.
Мальчик кинул камень в патрульных. Привели его отца и приказывают:
– Хочешь спасти своего поросенка? Бери плеть и бей его – так сильно, как можешь. Пока не будет сказано прекратить. Или его повесят.
И отец после уносит сына на плече, как мешок – потому что тот не может идти сам.
В цистерну, откуда брали воду для гарнизонной кухни, кто-то плеснул содержимое выгребной ямы. Солдаты сгоняют на площадь все население деревни, притаскивают ведро, зачерпнутое в той же яме.
– Уйдете по домам живыми и здоровыми, после того как вот это будет съедено и выпито. Ну а если не будет или вы ведро опрокинете – значит, никто не уйдет.
В доме при обыске нашли спрятанную винтовку.
– Кто соседи этого преступника? Отчего не донесли о его злоумышлении? Вот теперь – сами и повесьте его. Кто откажется – будет считаться сообщником.
На дороге ночью обстреляли транспорт. Утром рота окружает деревню в километре от того места. Всех жителей выгоняют на площадь и требуют:
– Выдайте виновных. Нет таких, это сделали какие-то чужие? Очень плохо – для вас. Потому что вы обязаны были если не помешать, то сообщить в комендатуру. Сами выберите десять человек, которые будут расстреляны в назидание – чтобы в следующий раз вы помнили о своих обязанностях. Или все-таки найдутся виновные?
И толпа сама выталкивает троих смертников. Те оглядываются и злобно орут своим, не немцам: «Сыны шайтана!»
– Эти люди будут тщательно допрошены. Если окажется, что они невиновны, мы вернемся.
У людей отнимали даже имена. Арабам разрешалось находиться лишь в своей деревне и ее окрестностях – но как идентифицировать людей, которые для европейцев на одно лицо, да и выдать каждому аусвайс с фотографией было бы очень трудной задачей? Сумрачный германский гений решил этот вопрос с математическим изяществом: каждому арабу вручали простой листок бумаги с цифрами – личным номером (слышал, будто бы кто-то из камрадов даже предлагал делать татуировку, как было в концлагерях, – предложение не прошло из-за возможных пропагандистских и политических последствий). Араб, пойманный без такого «удостоверения», считался злоумышленником и подлежал немедленному аресту – как и тот, первые цифры номера которого не совпадали с «кодом» ближайшей деревни; находиться вдали от места постоянного жительства палестинцам запрещалось. Ну и, конечно, арестовывали того, чей листок признавали поддельным – существовал признак, невидимый для неграмотных палестинцев, не знающих математики: сумма первых пяти цифр должна быть равной сумме пяти последних. Всех арестованных подвергали «усиленному допросу» – читателю ясно, что под этим понимается, – в присутствии санинструктора, который следил, чтобы допрашиваемый не умер в процессе. Хотя случалось, что в поступке задержанного не находили злоумышления и человека не только отпускали, но даже могли на казенном транспорте до родной деревни отвезти. Не ради гуманизма – а чтобы он по пути туда другой проверке не попался, и выйдет тогда лишняя работа.
– Мы учли прежние ошибки, – говорил мне комендант района оберст-лейтенант (подполковник по-нашему) Винклер, – никаких тотальных зверств. Это неэффективно – когда у невиноватых и преступников равные шансы попасть под каток, это не запугивает, а озлобляет. Также полезно всячески привлекать соседей, родных, да просто соотечественников осужденных к исполнению приговоров – во-первых, это отчасти отводит злобу от нас и вносит раскол во враждебную массу, во-вторых, наши солдаты не подвергаются деморализации. Вы никогда не занимались дрессировкой собак, камрад Шварцингер? Здесь те же принципы – вы же не ненавидите своего домашнего питомца, но строго и неукоснительно требуете от него подчинения, наказывая за малейшую попытку бунта. Вы, русские, отлично умеете воевать, но склонны проявлять неуместную жалость к тем, кто этого не заслуживает. И ваш писатель сказал про ваши законы что-то про «чрезмерная сторогость компенсируется необязательностью их исполнения», – на наш германский взгляд, это нонсенс, ересь, то, чего не может и не должно быть! Закон может быть жесток, бесчеловечен, несправедлив – но пока он не отменен, то обязан исполняться до буквы – иначе анархия и хаос, которые принесут гораздо большую жестокость. Поверьте, что лично мне не доставляет ни малейшего удовольствия выносить приговоры этим дикарям – но я поступаю так для их же блага: чем скорее они признают свое место и поймут бесполезность сопротивления, тем лучше будет для них самих.
В новой Германии категорически не одобрялись слова «унтерменш» и «низшая раса». Но само понятие никуда не исчезло – заменившись другими словами. Винклер, искренне считавший себя немецким коммунистом, «год назад я вступил в СЕПГ», столь же искренне жалевший, что не довелось в пятидесятом дранг нах Париж и Лондон – «вот бы вместе с вами, русские, славно проучить этих англосаксонских свиней вместе с лягушатниками», – не видел ничего плохого в том, чтобы не считать арабов (а также негров и прочих «дикарей») людьми!
– Геноссе Винклер, вы не боитесь ошибиться? Так же, как совсем недавно вы считали «дикарями» нас, русских.
– Ваш великий народ, в отличие от этих, имеет большие таланты в культуре, науке, военном деле. Вы и правда верите в равноправие всех  наций? Природа и общество любят иерархию – как в строю, рядовой не может быть равен генералу. И если низший по чину посмел спорить с высшим, а тем более поднять на него руку – он разве не заслуживает самого сурового наказания? Главная ошибка и беда фюрера, что он не сумел этого понять – и едва не погубил Германию. Но ведь теперь мы вместе, и на одной, правильной стороне?
Я должен был признать, что немец в чем-то был прав. Вой на была закончена, и руководство требовало от нас, чтобы был мир и порядок. Но если в советской зоне ответственности и даже на территории самого Израиля иногда случались акты арабского сопротивления, саботажа и даже вооруженные вылазки – то в зоне оккупации Фольксармее было полное спокойствие.
Но я не могу забыть слов, годы спустя сказанных мне одним пожилым арабом (к своему счастью, жившим на севере Израиля, не в немецкой зоне):
– После вашей победы многие евреи хотели нам мстить – даже тем из нас, кто не делал ничего плохого, а просто хотел тут жить. А вы, советские, тогда часто спасали нас от самочинной расправы – относились к нам как людям, а не преступникам. Пусть Аллах отблагодарит вас за это!

Интерлюдия 

Май 1955 года 
Кандидатуры вождей и героев уже утверждены. Сталин смотрит на папки с именами.
Пэн Дэхуай. В иной истории стал Маршалом КНР и министром обороны. Член КПК с 1928-го, участник Великого похода, затем заместитель командующего 8-й армией. В Корейской войне командовал всей группировкой «китайских добровольцев», показал военный и организаторский талант. Выступал против «культа личности» Мао и «большого скачка», за что был обвинен в «военном заговоре» и снят со всех постов. Во время «культурной революции» был арестован, подвергался избиениям и пыткам. Умер в 1974-м в тюремном госпитале, похоронен тайно, без публики. Реабилитирован в 1978-м.
Линь Бяо. Член КПК с 1925-го, в этом же году поступил в Военную академию Вампу (где преподавали советские товарищи, во главе с Блюхером). Затем командир полка, член Реввоенсовета, участие в Великом походе. В 8-й армии командовал 115-й дивизией, в 1937-м одержал над японцами «великую победу при Пинсигуане» – когда сразу два японских обоза (80 грузовиков, 70 повозок) попали в грамотно устроенную засаду, все имущество (провизия, амуниция, обмундирование) было захвачено, а все японцы перебиты. Успех несомненный – но по мерке наших партизан в Отечественную, на «великую» победу все ж не тянет: у товарища Ковпака таких побед была не одна, а Линь Бяо тот результат не повторил больше ни разу. Зато он в той  истории отличился в китайской Гражданской с сорок пятого по сорок девятый (Сунгари, Чанчунь, разгром гоминьдановцев в Маньчжурии). После – тоже маршал КНР, член Политбюро КПК… и верный «маовец», именно он стал военным министром после Пэн Дэхуая и, в отличие от него, всячески поддерживал «культ личности», утверждая, что «цитатник Мао должен иметь каждый солдат, так же как свое личное оружие». Активно поддерживал «культурную революцию», считался почти что официальным преемником Мао. Но затеял какую-то темную историю с заговором и интригами – и после провала пытался бежать в СССР, однако самолет разбился (или был сбит), все погибли.
Ло Жуйцин. Учился в Академии Вампу (отделение в Ухани), член КПК с 1928-го, Великий поход, партизан в японском тылу, «битва ста полков», затем активное участие в китайской Гражданке. После победы – министр общественной безопасности, генерал армии, отметился и в Корее. В 1959-м (по итогам «разгрома оппозиции Пэн Дэхуая» стал начальником Генштаба и зампредом Госсовета КНР. Значит, тоже «верный маовец»? Однако же после также подвергся «критике» (в результате которой потерял обе ноги)). В 1975-м реабилитирован по приказу лично Мао. Умер в 1978-м на лечении в ФРГ.
Ян Ченьу. Участник крестьянского восстания 1929 г., член КПК с 1930-го. На партийно-политической работе в разных соединениях китайской Красной армии (в том числе уже знакомая нам 115-я дивизия), Великий поход, Пинсигуань, «битва ста полков». Участие в Гражданке (больше как политработника). Однако в той Корее командовал 20-й армией «добровольцев». Далее – генерал-полковник НОАК, командующий Пекинским округом, затем войсками ПВО. В «культурную революцию» репрессирован и снят со всех постов – однако же пережил благополучно, в 1975-м реабилитирован. Снова командовал военным округом. Пережил всех, умер уже в 2004-м.
Есть и еще фигуры, но эти – самые крупные. Все живы, занимают ответственные посты у товарища Ван Мина. И кому быть в ожидающейся роли китайского «маршала Победы»?
Но – у нас другая  история. Хотя даже до «развилки» в 1942 году какие были чисто военные таланты и достижения у всех кандидатов?
Военное образование у всех – в лучшем случае Академия Вампу. Проект еще Сунь Ятсена, открыта в Гуаньчжоу в 1924-м, при участии советских военспецов, самые известные фамилии – это, конечно, Блюхер и еще Черепанов, который после станет автором плана разгрома китайских агрессоров на КВЖД в 1929-м. При советском участии там было подготовлено более четырех тысяч офицеров – как для Гоминьдана, так и для коммунистов. Уровень знаний, что там давался, был вполне передовым… для начала тридцатых! Сравнивать же тот теоретический багаж с Академией Фрунзе сегодня (где преподают те, кто брали Берлин, дошли до Рейна и Луары, громили в сорок пятом японских агрессоров) ну просто смешно!
Великий поход – когда из 80 тысяч до цели дошли меньше восьми, один из десяти! У наших партизанских генералов Отечественной – Ковпака, Сабурова, Федорова – это получалось намного лучше и при гораздо более сильном противодействии: немцы не гоминьдановцы. Правда, у советских партизан в рейдах было максимум пара тысяч бойцов, и гражданский тыл с собой не тянули, и не было на пути чисто географических преград вроде отрогов гор Тибета и стремительных горных рек без всяких мостов. Но все же назвать это (и правда незаурядное деяние) «великим» военным  успехом – надо иметь пафос и фантазию пропагандистов товарища Мао!
Пинсигуань – где китайцам повезло поймать японские колонны в узком дефиле и при своих подготовленных позициях в засаде. Чему способствовало головотяпство самураев, в тридцать седьмом двигавшихся по Китаю как немцы по Франции в сороковом – «головокружение от успехов» болезнь нередкая. Каким местом думал командир 21-го японского полка, отправив обоз без разведки и с малой охраной? И китайцы воспользовались шансом – которого больше им японцы не предоставляли, других подобных случаев не было. У советских же партизан таких «пинсигуаней» были десятки – особенно при отступлении немцев из Белоруссии, – и мы не называли это «великой победой».
«Битва ста полков» – единственное крупное сражение китайской Красной армии (НОАК) с японцами (будем честны, Особый коммунистический район лежал на отшибе, к северо-западу от основного театра военных действий, а потому японцам был малоинтересен – так что основную тяжесть боев с самураями до 1945 года вынесло воинство Чан Кайши). Вышеназванная битва же длилась с августа по декабрь 1940 года, в ней действительно участвовали со стороны НОАК даже не сто, а 115 «полков», общей численностью свыше 400 тысяч бойцов – по официальным китайским сведениям, 46 полков из 115-й дивизии НОАК, 47 полков из 129-й, 22 полка из 120-й. Очень странный состав – в нормальной армии дивизия имеет не более пяти-шести полков или частей, им эквивалентных, как, например, сейчас в Советской армии, в мотострелковой дивизии три мотострелковых полка, один танковый, один артиллерийский, один ПВО – итого шесть. Больше похоже, что эти «полки» были автономными отрядами партизан, ну а «дивизия» чисто административной инстанцией. О численности японцев точных данных нет, но упомянуты номера всего четырех пехотных дивизий (26-я, 36-я, 41-я, 110-я). Примем стандартную численность дивизии в 20 тысяч, по максимуму, что было у самураев в ту войну – все равно выходит, что китайцев было впятеро больше. Причем битва шла в очень невыгодной для японцев диспозиции: их силы были разбросаны по территории, в многочисленных мелких гарнизонах, охраняющих населенные пункты и, главное, коммуникации. Китайцы пишут о 1824 боях, в которых удалось убить и ранить 20 900 японцев, сами же потеряли 22 тысячи бойцов (ну еще разрушено 960 километров железной дороги, а также сколько-то мостов, тоннелей). Судя по взятым трофеям (всего 5 тысяч винтовок), «разгромом» японских войск это никак не назвать. Зато советский военный представитель в Особом районе написал доклад, где констатировал «полную неспособность китайской Красной армии (НОАК) открыто противостоять даже второсортным японским вой скам». В результате китайцы захватили территорию (73 населенных пункта) – вернее, японцы решили временно оттуда уйти, но после вернулись и заняли все обратно, при этом жестоко истребляя китайское население: ответом самураев на «битву ста полков» стала «тактика трех всех: убить все, сжечь все, ограбить все». То есть с военной точки зрения эта битва стоит гораздо ниже успехов советских партизан – которым не единожды удавалось полностью уничтожить немецкий гарнизон, численностью до двух батальонов, при гораздо меньших собственных потерях.
И – все! После этого активные действия частей НОАК, за исключением редких вылазок мелких партизанских отрядов, прекращаются, как и боевая подготовка – по приказу Мао части 8-й и Новой 4-й НРА переходят на самообеспечение, то есть занимаются сельскохозяйственными работами и мелким кустарным производством – с очевидным результатом снижения боеспособности с очень низкого уровня до абсолютного нуля, намного ниже даже немецкого фольксштурма 1944 года – сравнение же с РККА, вермахтом или Императорской армией просто бессмысленно.
В итоге пришлось Китай от японцев освобождать – Советской армии, летом сорок пятого. История перевела стрелку – здесь  мы дошли до Пекина, до берегов Хуанхэ. И не ушли из Маньчжурии – так что не пришлось товарищу Линь Бяо оттуда гоминьдановцев изгонять. Не получив маньчжурской промышленной базы, так и остался Особый район Китая невеликим анклавом, со слаборазвитой экономикой, крайне малочисленным пролетариатом и армией, «воюющей» на трудфронте вместо боевой подготовки (а еще с помещиками, кому крестьяне должны были платить налоги, и тотальным опиомокурением). Стычки с гоминьдановцами на границе Особого района были столь малозначимы, что даже сами китайцы постеснялись придумать им очередное цветистое название. Не было тут китайской Гражданки, на которой отличились вышеперечисленные личности, получив какой-то военный опыт. И не было тут Корейской вой ны – Корея наша вся целиком.
Зато был Сианьский кризис пятидесятого года. Когда американцы сбросили на Сиань, столицу Особого района, свою первую атомную бомбу (вместо Хиросимы и Нагасаки, в истории здесь  отсутствующих). Мао схватил смертельную дозу радиации и после помер от лучевой болезни. Ну а советские войска (вместе с союзными корейскими и маньчжурскими дивизиями) вошли в Циндао и Вэйхайвей и рванулись на юг, гоня гоминьдановскую сволочь от Хуанхэ до Янцзы. А китайцы на ту войну, свою войну, опять опоздали – части НОАК, от товарища Ван Мина, появились на фронте, уже когда наше наступление завершилось и мы возвращались домой. И вот там (за пять прошедших лет) отметились все четверо – в почти что мирное время, когда самым яростным наземным сражением была очередная стычка разведывательно-диверсионных групп. Статичная оборона на спокойном участке – это ценный военный опыт?
И сторона политическая. Мао умер – но дело его живет. Сталин был искренне оскорблен, когда прочел, что в той  истории бывший капитан РККА Ким Ир Сен (который даже своему сыну, родившемуся в СССР в феврале 1941-го дал русское имя Юрий), став вождем, сразу начал избавляться в своем окружении от всех лиц «просоветских» взглядов (равно как и прокитайских, и всех прочих «чужих»). С точки зрения вождя, озабоченного собственной властью, поступок вполне понятный – но с точки зрения интересов СССР и мирового коммунизма, «нам такого нэ надо!» Сидит сегодня и здесь товарищ Ким в своем Пхеньяне – но разъяснено ему, что делать категорически нельзя, в Москве не поймут! И люди есть, кто примет меры, если товарищ решит в самостийность поиграть. Ведь Корея пока хотя и не союзная республика, но «ассоциированная», это вроде как на полпути, однако обязательства уже накладывает. Маньчжурия вон тоже в пятидесятом «ассоциированной» стала и лишь в прошлом году перешла в статус союзной. А у КНДР это еще впереди. И даже у Китая – посмотрим, лет через десять или двадцать. Потомки рассказывают, что якобы еще Мао просил КНР в СССР принять – а ему ответили: «Мы вас, конечно, любим, но не настолько же». Верно – в таком Союзе слишком большой был бы крен в сторону Китая – ну а если по частям, Маньчжурию уже приняли, с Синьцзяном разберемся, и еще «больше Китаев, хороших и разных»?
Оттого (одна из причин) Сталин и не спешил до сего дня окончательно решить китайский вопрос. Так как помнил, что такое китайское мышление, «мы центр мира». Ну и побудьте пока подвешенно-разделенными, а время на нас работает: Маньчжурия интегрируется в СССР, в Синцзян-Уйгурии мы все прочнее. Однако же все имеет границы – и вьетнамская война, в этой истории начавшаяся на десять лет раньше, была фактором решающим: единый Китай все ж противник гипотетический, в будущем, ну а США – это враг сейчас.
Пятая папка – наш герой. В прямом смысле – первый и пока единственный китаец с нашей Золотой Звездой. Ли Юншен, из крестьян, год рождения 1924-й. С 1949-го – в 10 й Новой армии НОАК, в учебном батальоне – знающему человеку это многое скажет. Десятая армия формировалась в Маньчжурии – и в состав НОАК входила лишь номинально, реально же подчиняясь советскому военному командованию. В ней практически не было ветеранов Великого похода и прочих китайских побед – зато офицеры и политработники в большинстве наши (особенно в первые годы), вели с личным составом интенсивную работу в духе «вместе с СССР и за победу коммунизма». И простых новобранцев брали в оборот в полковых учебках – а учебный батальон армии замышлялся как первичная кузница будущих командных кадров, или же китайской версии «товарищей куницыных», там инструкторами были не только наши, но и германские «камрады» (вроде штаб-фельдфебеля Вольфа, уже знаменитого на всю армию Народного Китая – его именем сержанты нерадивых бойцов пугают). И надо полагать, товарищ Ли Юншен с самого начала себя хорошо показал – раз попал в этот батальон и всего за год стал помкомвзвода (по-нашему младший сержант – для китайца после года службы очень высокий чин!). В одной из «русских» рот, что тоже показатель, – к немцам загоняли тех, в ком видели будущих строевиков, ну а к нашим – уже на «спецназовскую» перспективу. Наверное, там товарищ Юншен и русский язык выучил – как в документе написано, «владеет свободно, включая военную терминологию». Что очень ему помогло, когда в Академию Фрунзе поступал. Равно как и – учебный батальон не средняя школа, но азы математики (баллистика!), геометрии (чтение карты), химии и физики будущий разведчик-диверсант знать обязан.
Год пятидесятый, рейд на Синьчжун. Докладов про это написано много – для нашего же героя существенно, что просто повезло ему из младших сержантов прыгнуть в капитаны, пусть и «декоративные». Или не одно везение – если на роль «командира китайского рейдового отряда, взявшего базу ВВС США» надо было выбрать самого смышленного из двух сотен таких же, как он? Да и дальше в том деле он проявил себя в целом неплохо, труса не праздновал и особой глупости не показал – так что решено было из липового капитана делать настоящего. По возвращении сначала шестимесячные курсы комсостава в городе Гирин (у нас младших лейтенантов военного времени три месяца учили, до того как на фронт), затем трехмесячная командирская стажировка в частях той же Десятой армии – записано: «Исполнял обязанности командира роты, оценка хорошо». С осени 1951-го учеба в Академии имени Фрунзе – Сталин усмехнулся, вспомнив свои слова: «Если подготовлен, то принять, а если нет, то подготовить и принять». Так что у Ли Юншена не было шансов не поступить – если не в тот год, то на следующий. Товарищ оказался очень старательным, уложился в кратчайший срок – хотя тут записано, большую помощь ему оказал Кунцевич, буквально сутками с ним сидел, вдалбливая и разъясняя, даже персональный выезд ему организовал в одну из частей Московского ВО, где Юншен сначала участвовал в командно-штабных учениях, а затем в поле играл за командира батальона.
Три года обучения в Академии. Первым среди китайцев – в пятьдесят втором, прибыли еще одиннадцать человек (в том числе восемь из той же Десятой армии). Тогда же первое нарушение дисциплины – попросту грандиозная пьянка с участием двенадцати китайцев, Кунцевича и еще нескольких лиц, список прилагается, – отделался внушением, серьезных мер решили не применять. В учебе был твердым середнячком, даже ближе к верхнему уровню – характеристика при выпуске: «Подготовлен к должности командира полка – входящего в состав дивизии с хорошим штабом». Полковник в тридцать один год и без большой войны – это просто стремительная карьера, но неспособность командовать даже отдельным  полком показательна: трудолюбив, исполнителен, чему-то обучен – но не умеет самостоятельные решения принимать? Хотя вот запись (рукой Кунцевича): «Лучший из худших! Хотя бы понимает показанное, зачем было сделано. На фоне остальных одиннадцати – которые пока тупые передаточные шестеренки». Товарищ Кунцевич, ну разве можно в официальном документе такие выражения писать?
С февраля 1955-го – служба в Десятой армии. Прибыл на должность командира 31-й дивизии – китайская специфика, кадровый голод. Все ж не совсем политически правильно было бы с нашей стороны в Китае разворачивать сеть военных училищ – и дорого, и неизвестно, а будут ли китайцы себя хорошо вести, лет через четырнадцать, не захотят ли Маньчжурию и Уйгурию назад? И потому даже в Десятой обычное дело, что выпускник «ускоренных курсов», по нашей мерке, младший лейтенант военного времени, которому в Советской армии выше взводного категорически бы не светило, у китайцев сразу становится ротным, ну а окончивший Харбинское военное училище (полный курс, по нашему стандарту) бывало, что и батальон получал. Теперь к ним еще одиннадцать «академиков» прибавятся (успевшие окончить в этом году – в Академии Фрунзе и прочих, «товарищей юншенов» уже за сотню набралось, кто в пятьдесят третьем и пятьдесят четвертом поступал), по нашей мерке, максимум полковники – а ведь дома их генеральские должности ждут, уровня командира или начштаба дивизии? Не только уже в Десятой армии – во всей НОАК. Поскольку именно Десятая считается у них кузницей академических кадров – а прочие их чины (даже самые заслуженные) вызывают у советских товарищей лишь смех, так как обычно образования не имеют совсем и, в отличие от наших «самородков» Гражданской, современного боевого опыта тоже. Пять лет стояния на Янцзы – наши армейские острословы уже окрестили «вторым изданием Странной войны», имея в виду события на Западном фронте до мая сорокового. Так что посмотрим, как товарищ Юншен с работой командарма Десятой ударной справится – конечно, с помощью наших советников. И под дальним, но пристальным контролем со стороны товарища Белобородова (командующего Группой советских войск в Китае) – который со штабом и разработал план операции «Ангара». Где от товарища Юншена и не потребуется импровизировать – чай, гоминьдановцы не немцы и не американцы, – а лишь четко исполнить то, что ему прописано в приказе.
Какой тут интерес СССР? Так если будет у Юншена (и его команды, кто там в комсоставе его армии) репутация «китайского маршала победы», в противовес «замшелым лошадникам», простите, ветеранам всяких давних Великих походов, – и если он будет убежденно наш, «просоветский», поможет это удержать Китай в орбите СССР? Когда меня уже не будет – а то ведь и в той истории Мао был верен, пока он, Сталин, был жив – признавал, значит, что он фигура ниже рангом. Ну а тут должно стать на вечные времена: союз СССР и Китая – это сила, которой противостоять не может никто и ничто в этом мире!
Ты только победу нам принеси, товарищ Юншен. И Белобородову указания даны – победу тебе обеспечить. Любыми средствами, не останавливаясь ни перед чем – но Китай должен быть наш!

Р. Джексон, «Красные соколы» (альт-ист.) 

На базе «Малый Канзас» в тот день была нелетная погода. Традиция давать имена, напоминающие о далекой родине, была частой в ВВС США – конкретный выбор зависел от коменданта базы, или от общего мнения персонала. Здесь сидела 199-я истребительная эскадрилья – имевшая истребители Ф-88, «убийцы МиГов». Хотя следует сказать, что это относилось прежде всего к северокитайским МиГ-15, советские МиГ-17 с русскими же пилотами были гораздо более опасным противником. Но в тот день погода была нелетная, как обычно в южном Китае в июле, сезон дождей. Потому пилоты сидели в баре или предавались иным доступным развлечениям. Еще не подозревая, что спустя всего лишь сутки – многих из них не будет в живых.
Смерть пришла на базу – сначала через столовую технического персонала. В ВВС США помнили, как совсем недавно, после майского налета на Ханой, на одной из таких же авиабаз в свободном Китае коммунистические агенты подсыпали яд в пищу летному составу – и на базе «Малый Канзас» пилоты питались отдельно и исключительно продуктами, доставленными из-за океана, которые готовил повар-японец, присланный с Окинавы. Но кормить так и многочисленный технический персонал сочли слишком дорогим для военного бюджета – так что часть провизии на солдатскую кухню закупалась на месте, и работали там (под началом американцев) и китайские повара. После так и не удалось установить, кто из них оказался красным шпионом – расстреляли всех. Искусство отравления в Китае было столь же развито, как в средневековой Италии – яд действовал не сразу, две смены персонала базы успели принять пищу, когда первые несчастные свалились с дикой болью в животе. В итоге больше половины авиатехнической роты выбыло из строя – и многие из них умрут. И это было лишь начало!
Здесь четвертый год шла очень необычная война. Коммунистическое наступление летом пятидесятого остановилось на рубеже реки Янцзы – на западе, в районе Уханя, фронт вклинивался на южный берег, зато на востоке, от Нанкина, рубеж обороны шел через Янчжоу и до берега океана, оставляя в руках армии Чан Кайши важный плацдарм, прикрывавший с севера Шанхай (столицу свободного Китая). Тогда русские вдруг прекратили наступление, отведя назад свои танки – а армия пекинского правительства оказалась для Гоминьдана не столь страшным противником; есть также точка зрения, что Сталин не хотел чрезмерно усиливать даже красный Китай, могущий со временем перетянуть на себя главную роль на азиатском театре. Мы не будем здесь подробно разбирать возможные политические причины, а лишь констатируем факт: уже четыре года здесь было по сути «ни мира, ни войны». Поскольку ни КНР, ни Китайская Республика взаимно не признавали легитимность существования друг друга – а значит, не могло быть и юридического состояния объявленной войны.
Потому наземные боевые действия сводились к рейдам диверсионно-разведывательных групп. С обеих сторон – однако особенностью было то, что красный Китай вел в тылу своего противника намного более успешную пропаганду. Реальный факт, что в течение всего конфликта число перебежчиков от Гоминьдана к коммунистам в разы превышало их число в обратном направлении. К лету 1955 года южнее Янцзы уже были целые партизанские районы, где фактическая власть принадлежала коммунистам – не в таком масштабе, как во Вьетнаме, но достаточно, чтоб причинять ощутимую головную боль законному правительству. И это тоже сыграет роль в событиях, о которых пойдет наш рассказ.
Зато в воздухе кипели битвы. Некоторые историки утверждают, что фронт над Янцзы был, по молчаливому согласию Москвы и Вашингтона, тем «оселком», на котором обе стороны проверяли и оттачивали мощь своей авиации – технику, тактические приемы, накапливали опыт. Хотя географические факторы тоже, несомненно, играли роль – Янцзы, Великая река (как ее называют китайцы), в сезон дождей увеличивает сток почти вчетверо, поднимая уровень на десять, даже пятнадцать метров, заливая обширное пространство – оттого рубеж обороны здесь мог строиться лишь в виде «фортов», укрепленных районов на возвышенностях, между которыми территория контролировалась патрулями и авиацией. Прежде всего штурмовой – Ил-10 у краснокитайцев, «скайрейдеры» у ВВС США, сборище самых разных образцов времен прошлой Великой войны («мустанги», «тандерболты», В-26) у Гоминьдана – поскольку реактивные истребители-бомбардировщики были малополезны для поддержки малочисленных наземных групп: большая скорость мешала различить внизу своих и чужих. Впрочем, нередко целями для авиаударов становились и упомянутые «укрепленные пункты», и корабли речной флотилии – а так как штурмовики всегда прикрывались истребителями и на перехват взлетали истребители стороны, подвергшейся атаке, то над прифронтовой полосой шли яростные бои, где, бывало, одновременно сражалось свыше сотни самолетов – ревели моторы, небо расчерчивали огненные трассы и дымные хвосты сбитых, и опускались парашюты тех, кому повезло катапультироваться. Иногда (в дни перемирия) сбитых обменивали – русских и американцев; китайцев меняли гораздо реже – так как они, попавшие в плен к другой стороне, считались «изменниками» и с ними поступали соответственно. Эти мирные дни наступали спонтанно – бывало, что на участке фронта, где в небе творился ад, после целыми неделями не звучало ни единого выстрела. Тогда Река оживала прежней мирной жизнью – там появлялись лодки крестьян прибрежных деревень (война войной, но и рыба нужна), и начиналось течение контрабанды, и туда, и назад (на эту нелегальную торговлю обе воюющие стороны обычно закрывали глаза – имея не только торговый интерес, но и применяя для получения разведывательной информации и заброски диверсионных групп).
Говорят, что военные всегда готовятся к прошедшей войне. Однако в течение четырех лет воздушные сражения над Янцзы были весьма похожи на «битву за Англию» сорокового года, или русско-германский фронт несколько лет спустя (конечно, с поправкой на матчасть – что воевали уже реактивные). Однако система ПВО (с обеих сторон) была традиционной – радиолокационные станции, зенитные артиллерийские батареи, наведение истребителей с командных пунктов – новшеством было лишь использование в этом качестве (и как мобильные РЛС) дирижаблей (сначала русскими, затем и ВВС США). Сбить такую «сигару» считалось большим успехом – но, как правило, дирижабли не подходили к фронту ближе полусотни километров и постоянно прикрывались истребительным патрулем, в помощь которому могли немедленно взлететь еще одна-две эскадрильи русских МиГ-17 (китайцам эту задачу не доверяли). И даже прием атакующим подкрасться на малой высоте вне зоны видимости локаторов для американской стороны не помогал – тогда считалось, что у коммунистов очень хорошо налажена система ВНОС (наземное, наблюдение и связь), и лишь позже выяснилось, что советские РЛС «допплеровского» типа умели видеть цели на фоне земли – в США подобная техника появилась в войсках лишь несколькими годами позже.
Также обе стороны за все четыре года очень мало применяли ракетное оружие. О существовании зенитно-ракетных систем на вооружении стран коммунистического блока было известно – но считалось, что это узко «нишевое» средство, прежде всего в ПВО важных объектов в тылу. Основания для таких взглядов имелись: первые зенитные ракеты, испытываемые в США и Англии в те же годы имели цену, превышающую таковую для реактивного истребителя (в полтора-два раза), при низкой надежности (вероятность поражения цели 0,5–0,6 в полигонных условиях), а это значит, что на один вражеский самолет для гарантии надо потратить две или три ракеты – это могло быть приемлемым, чтобы остановить бомбардировщик с атомной бомбой, идущий на Москву или Нью-Йорк, но абсолютно не подходило для войскового ПВО! И очень ограниченное применение Советами этого оружия на китайском фронте, казалось, было тому подтверждением (до того дня единственный достоверный случай – 13 апреля 1954-го был сбит разведчик RB-47). Также и ракеты «воздух-воздух» первого поколения (имеющие дальность, лишь немногим превышающую дистанцию пушечного огня истребителей) считались даже ведущими военными экспертами западных стран как узкоспециализированное оружие ночных и всепогодных перехватчиков, но не фронтовых истребителей (из-за большого веса, размеров и необходимости подсветки РЛС на всей траектории). Ханой 9 мая (где русские впервые массово применили ЗРК С-75) был откровением. Но «военные всегда готовятся к прошедшей войне» – слишком мало прошло времени, и этого эпизода было недостаточно, чтоб преодолеть опыт, вбитый буквально в рефлексы и летного состава, и людей в больших штабах.
Этот психологический момент тоже должен быть учтен. Классически пример подобного – то, что испытал фельдмаршал Манштейн под Сталинградом (и о чем этот великий полководец подробно описал в мемуарах), как ситуация «до победы крошечное последнее усилие» стремительно меняется на «все пропало – надо спасать то, что можно еще спасти», – но этого не поняли еще ни сам командующий, ни исполнители приказов, в результате войска бросаются в топку без всякой пользы, на верную гибель. Те, кто критикует решения командования ВВС США в тот злосчастный день, – пусть примут во внимание также и информацию, которой эти чины располагали, и опыт, над ними довлеющий.
Как уже было сказано, коммунисты пользовались в Китае гораздо большей популярностью – что имело следствием большую разницу в качестве разведывательной информации. Лишь этим можно объяснить, что красной стороне удалось тайно сосредоточить на северном берегу Янцзы намного превосходящие силы. Вопреки мифу (активно распространяемому после), прямое участие советских войск было далеко не столь масштабным. Советскими были части ПВО на северном берегу (расчеты РЛС и зенитных ракет) – но этот факт был давно известен. Советскими были (к началу операции даже не составляя большинство) истребительные авиаполки, но тут красными был применен иезуитский прием – не составляло секрета, что СССР (так же как и США) использует «ротацию» (чтобы дать опыт большему числу своих авиачастей), и потому не вызвало тревоги, что в начале июля часть истребительных полков отбыла «домой», уступив место новым, вот только никто не заметил, что в этот раз русские истребители были отведены не в Советский Союз, а на аэродромы под Пекином, и буквально к вечеру 25 июля перелетели обратно, почти удвоив численность советской воздушной группировки. Большая часть артиллерии наступающих войск также принадлежала к армии КНР, хотя и с русскими «советниками» в штабах. Советскими были лишь штурмовые подразделения морской пехоты – которые, переправившись через реку на «водолетах», атаковали укрепленные пункты армии Гоминьдана на южном берегу.
Морская пехота в любой армии – это самые отчаянные сорвиголовы. Твердо усвоившие, что пути назад нет – так как эвакуация с вражеского берега при неудаче, очень часто выходит намного труднее и кровавей, чем штурм. Не берущие пленных – и привыкшие, что их самих тоже в плен не возьмут: в минувшую Великую войну немцы, обычно соблюдавшие международное право в отношении английских и американских военнослужащих, были беспощадны к британским же «командос». А советская морская пехота – это (как сказал автору один эксперт) «морская пехота в квадрате». У несчастных солдат Гоминьдана, привыкших к спокойной тыловой службе (китайские коммунистические партизаны очень редко осмеливались беспокоить «укрепленные пункты»), не было ни единого шанса против этих безжалостных головорезов, оказавшихся уже на том берегу буквально через минуту после завершения убийственной артиллерийской подготовки. Путь через колючую проволоку и мины пробивали шнуровыми зарядами, уцелевшие пулеметы гасили из РПГ – а когда рассвирепевшие от неизбежных потерь русские морпехи оказались внутри китайских позиций, со стороны солдат Чан Кайши оставалось лишь то, что во всех ультиматумах называется «бессмысленное сопротивление».
Еще звучали последние выстрелы на южном берегу – а Великую реку захлестнула атакующая волна: плавающие танки ПТ-76, бронетранспортеры БТР-50, автомобили-амфибии – и кроме того, русские сумели сделать и привезти до сотни «тендеров», десантных катеров, поднимающих взвод в полной выкладке, или грузовик, джип, миномет, легкую гаубицу, даже единицу легкой бронетехники. Ударная армия вторжения, под командованием Ли Юншена (того самого «героя» Синьчжуна пять лет назад), хлынула на территорию свободного Китая, подобно орде саранчи. Препятствовать им было некому и нечем: попытки речной флотилии Китайской республики перерезать переправу были пресечены русскими бронекатерами, поддержанными артиллерией с северного берега, и атаками штурмовиков. К полудню информация в полной мере дошла до командования Армией США в южном Китае. И было очевидно, что войска Китайской Республики сами не могут справиться с проблемой (тем более что в тех первоначальных донесениях сообщалось о «русских дивизиях, уже форсировавших Янцзы и идущих на Шанхай»). Но в Южном Китае в тот момент не было сколько-то сильной группировки американских войск – более того, десяти «валентных» (то есть не связанных выполнением конкретной задачи) дивизий Армии США не существовало вообще.
Если не считать частей Нацгвардии. Но у всех в памяти был недавний скандал, когда именно пилоты-резервисты Нацгвардии были опрометчиво брошены в бой над Ханоем и понесли там огромные потери. После чего предложить послать десять дивизий резервистов под «советский стальной каток» было бы политической смертью для того, кто бы это предложил. И даже если бы такой план был принят, потребовалось бы не менее месяца на мобилизацию этих частей (в мирное время подчиненных губернаторам штатов), их слаживание, переброску через весь Тихий океан. Потому единственной силой, способной как-то повлиять на события, оставалась авиация. Но штурмовые эскадрильи ВВС США (вернее, те же нацгвардейцы) еще не успели восстановиться после того катастрофического налета на Ханой. И потому – не следует винить командующего ВВС США на китайском ТВД, который в ответ на мольбы китайцев заявил: «Пусть ваши бездельники-летуны поработают сами».
Это стало приговором для китайских ВВС. Погода явно не способствовала – далеко не все летчики могли вообще вылететь в этот день. И район переправы (на участке Аньцин – Чичжоу – Тунлин) был очень плотно прикрыт зенитной артиллерией, а в воздухе постоянно висели русские «миги», ходившие выше туч. У ВВС Гоминьдана (штурмовики, поршневое старье времен прошедшей войны, в истребительных эскадрильях так же, реактивные Ф-80 составляли едва треть, а остальное были те же «мустанги») не было шансов против даже не китайских, а советских МиГ-17. Вдобавок русские преподнесли еще один сюрприз: днем над Янцзы появились их перехватчики Як-25 вооруженные дальнобойными ракетами, которые выпустили по дирижаблям радиолокационного дозора ВВС США, почти одновременно бомбардировщики Ил-28 нанесли удар по уже известным позициям американских РЛС ПВО. В итоге над переправами коммунисты оказались более «зрячи» и управляемы – несомненно, какие-то потери переправляющиеся войска красных понесли, но урон для авиации Гоминьдана оказался просто катастрофичен.
В итоге у «хороших парней» оказался в запасе единственный козырь – массированный авиаудар силами стратегической авиации ВВС США (с баз на Окинаве, в Японии, на Филиппинах). На организацию которого потребовалось время – усугубленное фактом, что разведчик RB-47, посланный для уточнения обстановки, был сбит зенитной ракетой. Стало очевидным, что Советы успели подвезти на свой берег батареи С-75 – досягаемость которых оценивалась в сорок километров, то есть удар прямо по району переправ грозил для ВВС США потерями, сопоставимыми с теми, что были над Ханоем. В то же время поступили разведданные, что Ли Юншен, не теряя времени, развернул наступление на восток, и его армия уже подходит к городу Цзишань, откуда на Шанхай ведет прямая дорога (через Суаньчжен – Таочжоу – Хучжоу), хорошо проходимая как для пехоты, так и для техники (важное обстоятельство в сезон дождей) – и у Гоминьдана нет достаточного числа боеспособных войск, чтоб парировать эту угрозу (не забудем – очень многие китайские чины считали, что на них наступают русские, а «северных дьяволов» солдаты Чан Кайши боялись просто панически, со времени их прошлого наступления в Междуречье).
В ночь с 25 на 26 июля над городом Цзишать появились 162 бомбардировщика – старых типов, В-50 (и даже В-29). Можно ли было винить командующего 7-й воздушной армией, что он решил придержать свое лучшее оружие (19-е и 28-е «крылья», оснащенные В-47) на случай весьма вероятных разборок с Советами? Что до пока еще немногочисленных В-52, то на Тихоокеанском театре все они на тот день находились в подчинении 13-й воздушной армии (Гавайи), и для их привлечения требовалось согласование с Вашингтоном. В то же время штаб Седьмой армии счел, что выделенных сил и средств будет достаточно для решения поставленной боевой задачи.
Тактика была – отработанная в Великой войне (всего десять лет назад). Массированные бомбовые удары по Еврорейху и Японии – результаты которых были тщательно проанализированы. Одной из рекомендаций на основе того опыта было увеличение концентрации самолетов над целью. Хотя статистика показывала, что при этом вероятны потери от столкновений (или от бомб с вышелетящих), итоговый баланс выходил в пользу атакующей стороны. Нанести максимально плотный удар («бомбы падают как дождь») в предельно короткое время, и лечь на обратный курс – прежде, чем на земле успеют опомниться. Расстояние было выверено – считалось, что даже С-75, развернутые на северном берегу Янцзы, не могут достать до места бомбежки. Было известно, что у Советов есть и единичные экземпляры тяжелых ракет с гораздо большей дальностью – но это оружие по определению не могло быть массовым. Ну а два-три (даже десяток) сбитых сочли приемлемыми потерями за срыв коммунистического наступления.
У красных были ночные истребители – и задача сопровождения бомбардировщиков была возложена на две эскадрильи (одна из которых была как раз 199-я). Как материл штабных техсостав – будучи в уменьшенном числе, готовя к полету все тридцать истребителей Ф-88! Но «мы сделали это», и в предписанное время «демоны – убийцы МиГов» пошли на взлет. И на свое несчастье, успели занять место в общем строю (чуть выше и впереди строя «крепостей»).
Полторы сотни четырехмоторных бомбардировщиков, несущихся в десяти километрах над землей – как всадники Апокалипсиса. В бомбоотсеке и на подвесках у каждого – по двенадцать тонн смерти (общий счет на килотонны, как при атомном ударе). Цель – город Цзишань, через который, по расчетам разведки, должны проходить маршевые колонны коммунистов, где они должны были стать на ночевку и где удобно разместиться их тыловым базам и штабам. Ну а мирное население этого городка – уж простите, так ваша карта легла, оказаться не в то время и не в том месте, но ваша гибель будет не напрасной в деле спасения вашей страны от коммунизма. И вообще, наверху решили, нам отдали приказ – и кто мы такие, чтобы сомневаться, простые пилоты, обязующиеся доставить груз в пункт Б (ну а что груз – это бомбы, так это детали).
Красные будто спали – активность в эфире, отмеченная поначалу, быстро исчезла. И с дирижабля ДРЛО, болтающегося далеко позади (но далеко видящего своими локаторами), сообщали, что никаких воздушных целей ближе пятидесяти километров нет. Неужели и правда зевнули коммуняки, не ожидали столь быстрой и убийственной реакции? Что ж, сейчас они получат пару тысяч тонн подарков – а будет мало, завтра повторим! Ведь хорошие парни всегда побеждают – как может быть иначе?
И тут мигают лампочки на пульте – сигнал русского локатора. С дирижабля передают – видим цели, ракеты, три штуки, идут на вас. Что такое русские зенитные ракеты – это рассказывали бывшие в тот день над Ханоем (и кому повезло вернуться), они не промахиваются. Но всего три против ста шестидесяти? Даже если кому-то не повезет, сразу двоих-троих достанет в плотном строю – в этой лотерее шанс выиграть велик! Поскольку до точек сброса всего пара минут, не успеют уже дать второй залп, мы будем уже на отходе! Ну а сейчас – фольгу за борт, чтоб на экранах русских радаров светилось сплошной пеленой, против немцев в сорок четвертом это вполне работало!
Ракеты с курса не сворачивали. Вот их уже видно – быстро приближающиеся светящиеся точки, факелы из сопла, и все, кто это видел, взгляд не отрывали – кому не повезет, только не мне, не мне! Сигнал русского локатора вдруг пропал, но ракеты близко совсем, господи, только не в меня! И вдруг – а неважно уже в кого, досталось всем!
Вспыхивают три ярких солнца в ночном небе. ЗРК «Даль» – могут нести ядерные боеголовки. Что по боевому уставу войск ПВО СССР было не только дозволенным, но и предписанным приемом для отражения массированных авианалетов: мы тоже умеем учиться на опыте той войны и помним, что такие вот «коробочки» В-17 и В-29 сделали с Дрезденом и Токио! Потому согласно тому же уставу «при появлении в зоне ответственности большого числа иностранных военных самолетов, летящих в направлении нашей территории» командир батареи «Далей» обязан  был дать команду на залп ракетами со спецБЧ, не дожидаясь никаких приказов, а руководствуясь лишь тактической обстановкой: за мной Москва, или Ленинград, или Севастополь. Ну а раз сказал товарищ Сталин, что «территорию наших друзей мы защищаем так же, как свою», – значит, все по правилам!
Горит самолетный дюраль с тоннами бензина. Даже тем, кому повезло не попасть под прямой удар – ударная волна навстречу, бьет так, словно на всей скорости и в стенку. А те, кто смотрел не отрываясь на точки приближающихся ракет (а таких было много) враз потеряли зрение. Можете представить слепого пилота за штурвалом – особенно если это истребитель?
Кто еще держится в воздухе – на горящем, разваливающемся самолете, – поспешно освобождается от бомб. Которые падают… а плевать куда, это уже меньше всего волнует экипажи! Кто-то успел катапультироваться, молясь, чтоб парашют раскрылся нормально – вот только не попасть под световой поток или ударную волну, тогда полетишь изломанной паленой тушкой до самой земли, и не дай бог, если еще живой и в сознании. А кто-то дергает штурвал, пытаясь развернуться на обратный курс – кому-то удается, но два В-29 столкнулись, и оба к земле, обломками.
И словно этого мало, на сцене появляются русские истребители-ночники, до того ожидающие приказа. Шестьдесят километров безопасного удаления для реактивной скорости не расстояние. И начинается продолжение кошмара – преследование и добивание подбитых.
Из ста шестидесяти двух бомбардировщиков на своих аэродромах приземлились лишь двадцать семь. Еще шесть разбились при посадке. Из вернувшихся одиннадцать пришлось списать, как не подлежащие восстановлению. Из шестидесяти истребителей – вернулись девять. В том числе из 199-й эскадрильи (оказавшейся у эпицентра одного из взрывов) – никто. Хотя некоторые из ее пилотов, потеряв зрение, еще оставались в воздухе какое-то время, взывая в эфире о помощи. Кто-то из них катапультировался, и некоторым повезло безопасно приземлиться и попасть в плен, лишь один, капитан Пол Хенсли, сумел каким-то чутьем развернуть свой Ф-88 на юго-восток, а затем выпрыгнуть над территорией Гоминьдана; его рассказ, опубликованный американскими газетами, вызвал искреннее возмущение публики: как посмели русские столь бесчеловечно обойтись с нашими парнями?
Командующий Седьмой воздушной армией срочно запросил Вашингтон. Если Советы первыми применили против нас ядерное оружие (причем троекратно), то, по-честному, мы имеем право ответить тем же!
На базе Наха (на Окинаве) к В-47 подвешивали Бомбы. Экипажи находились в получасовой готовности возле самолетов.
В воздухе отчетливо запахло новой большой войной…

Дуайт Эйзенхайэр, президент США. То, что никогда не войдет в мемуары 

Президент не может быть трусом. Это – приговор, политическая смерть!
Америка ревела , как разозленный медведь гризли. У вербовочных пунктов армии и флота выстраивались очереди – как после 7 декабря 1941 года. Сколько можно спускать этим проклятым советским убийство американских парней! Неужели наш президент, боевой генерал – в отличие от прежних малодушных штафирок, на этом посту – это проглотит?
Но играть сейчас в ковбоя – очень может быть смерть реальная. И не только его лично – генерал Эйзенхауэр никогда трусом не был! – но и всей нации и страны. После шанхайского инцидента пятидесятого года вердикт ученых (изучивших место, взявших пробы) был однозначен – русские применили термоядерный (он же водородный) боеприпас мощностью от трехсот до семисот килотонн. Когда весь ядерный арсенал США на текущий момент – это чуть больше двух тысяч бомб от двадцати до пятидесяти, суммарно эквивалент 62 миллиона тонн тротила. А водородное устройство (еще не боеприпас, а нечто размером с дом) наши умники готовятся взорвать осенью – а в массе и габаритах, подъемных даже для В-52, обещают сделать не ранее чем еще через год! А у русских уже сейчас атомные боеголовки даже на зенитных ракетах стоят – что же тогда у них в стратегическом потенциале? Выбирайте варианты – если нашего Джека Райана в Москве накормили блефом, то в СССР уже пять лет как в серийном производстве и в войсках водородные бомбы, каждая минимум вдесятеро мощнее наших, сколько уже успели таких выпустить – даже если всего сотню (а это, по оценке экспертов, самый пессимистический случай), то одно это сопоставимо со всем нашим арсеналом – а ведь и атомные бомбы у русских есть в изобилии, раз их даже для ПВО не экономят! А если Джек прав, то за спиной Сталина тень его потомков, прошедших уже следующую, Третью мировую войну, истово ненавидящих США и готовых вмешаться – и что тогда будет, даже вообразить страшно.
И если решим воевать, чем наносить удар? На тихоокеанском театре стратегическая авиация еще после майской катастрофы над Ханоем не оправилась – потери сбитыми всего треть, но значительная часть вернувшихся самолетов имела повреждения и нуждалась в ремонте. Боеспособность эскадрилий «второго эшелона» удалось оперативно восстановить, перегнав с баз хранения девяносто пять В-29 – в планах возможной войны с СССР поршневые бомбардировщики играли важную роль массовки, «второй волны», им надлежало добивать то, что уцелеет после первого удара. Теперь этого «второго эшелона» нет – остались жалкие ошметки. Итого на сегодня в Седьмой воздушной армии (ответственной за западную часть Тихоокеанского ТВД) имеется всего 88 бомбардировщиков (В-36 и В-47), готовых к вылету (исправных, укомплектованных экипажами). При том что над Ханоем выбыли многие командиры эскадрилий и звеньев (поскольку русские истребители и зенитчики уделяли особое внимание тем, кто шел головными в строю), а значит, эскадрильи придется переформировывать для эффективной боевой работы. Еще есть шесть новейших В-52 во Второй воздушной армии (Гавайи) – те самые, что летом пугали русских, совершив рекордный беспосадочный перелет с американской территории через Атлантику и Балтийское море, всего двух сотен миль до Ленинграда не долетев, и обратно, напугав заодно и шведов с норвежцами. Однако еще до «ханойского инцидента» такая же эскадрилья В-52 при своем показательном выступлении (как это назвали на фирме «Боинг») была уничтожена русскими «мигами» над Лаосом. «Боинг» оправдывался, что техника еще совсем новая, «сырая», не освоенная летным составом, и тактика еще не отработана – так где гарантия, что сейчас это все есть? В игре, где на кону жизнь или смерть нашей страны!
В Европе немногим лучше. После той идиотской истории, когда наш самолет уронил атомную бомбу на Париж, слава Господу, не взорвалась, – и никого в мире теперь не убедить, что пилоты ВВС США не имеют  секретной инструкции, якобы «случайно» уронить Бомбу на столицу любой страны, вызвавшей американское недовольство – даже Британия, наш основной союзник, категорически отказывается принимать на своей территории наши самолеты с ядерным оружием в мирное время. «Кузены», формально числясь в «Атлантическом оборонительном союзе», прилагают все усилия, чтоб организовать «Вторую Антанту», военный блок европейских стран, предназначенный для «обороны по всем направлениям», то есть и против Советов, и против нас! Находя при этом полное понимание в Париже – за исключением одного вопроса: кто будет главным. В итоге мы можем там рассчитывать лишь на базы в Дании, Бельгии и Голландии – в опасной близости от русско-германских орд, готовых к броску на запад. Кто из русских полководцев изрек, что «лучшее ПВО – это наши танки на вражеском аэродроме», – имеем все шансы это испытать в первый же день войны! Это при том, что последние события в ближневосточном конфликте показали наше превосходство в воздухе – которое еще недавно Комитет начальников штабов считал аксиомой военного планирования – нет!
И это еще не все. Большинство самых авторитетных военных экспертов считают баллистические ракеты – дорогими и малоэффективными игрушками. Что бы там ни вопил «этот фашист Браун», ссылающийся на свои работы еще в Еврорейхе (результаты которых, по его словам, присвоили русские – и, конечно, на наш запрос не ответят). К тому же даже у США казна не бездонная – и фирма «Боинг» вовсе не собирается делиться своим куском пирога, имея при том сильные и давние связи в Конгрессе. В итоге фирма «Конвэйр» вела проект «Corporal» за свой счет, под обещания «заплатить когда-нибудь после того, как будет результат» – как это повлияло на темп работ, можно представить! А программа «Редстоун» финансируется «по остаточному» – и закономерным был скандал, когда выяснилось, что из-за экономии многие контрагентские поставки важных деталей и узлов заказывались у фирм-поставщиков по принципу «у кого дешевле», оттого и вышло, из четырех экспериментальных запусков (с осени прошлого года) три неудачных (взрыв или сразу после старта, или прямо на стартовой позиции). Скандал был, денег не прибавили – ждем, когда взорвется в очередной раз. При том что русские – не стоят на месте!
«Перемещенные лица», возвращающиеся домой после войны, всегда были важным источником информации. С русскими не повезло – почти вся территория Германии оказалась под советской оккупацией, так что со своими пленными и угнанными на работы Сталин разобрался сам. Зато к нам в плен попал весь западный фронт войск Еврорейха – шестьсот тысяч. В статусе даже не военнопленных, а DEF (Disarmed Enemy Forses – «разоруженные вражеские силы»), с которыми можно делать что угодно, без оглядки на всякие Конвенции (а что вы думали, проклятые гунны, вам одним дозволено морить людей в концлагерях?). Причем особенно зверствовали французы (мстя за свой разгром сорокового года) – процент смертности «проклятых бошей» во французских лагерях был «как в Освенциме и Маутхаузене» (по словам журналистов) – правда, этой участи можно было избежать, если записаться в Иностранный легион. Остроты ситуации добавлял факт, что между ГДР и Францией до сих пор не был подписан ни мирный договор, ни акт капитуляции – в Штутгарте, когда все это подписывали, лягушатники еще находились в подвешенном состоянии, то ли союзники, то ли член Еврорейха, ну а после французские требования вызывали в Берлине лишь смех: «Что, и эти нас победили?» Завершилось тем, что СССР и ГДР вместе категорически потребовали от французов, вернуть домой немецких граждан, удерживаемых в плену абсолютно незаконно – без выполнения этого условия советские войска с юга Франции не будут выведены. Вернуться согласились не все – не так мало немцев, не ожидая для себя ничего хорошего, разбежались по разным странам. Но главное – тогда де Голль был еще послушным мальчиком, не смел идти против американского мнения – и с какой-то частью репатриантов успели плотно поработать люди из ЦРУ. Кто-то из завербованных поспешил при возвращении сразу бежать в Штази, кто-то просто исчез – но были и те, кто исправно сообщал информацию. Не самые крутые секреты – это лишь в кино бывает, что только что заброшенный агент сразу становится вхож в министерские кабинеты и высшие штабы, – но сведения, имеющие безусловную ценность.
Например, о том, что такое «зенитные ракеты дальнего действия», нам сообщил агент, занимавший скромную должность на одной из железных дорог ГДР. Баллистические – и даже дальность их удалось узнать, триста километров. Вот только когда эксперты из «Конвейр» сравнили описание (вид и габариты) со своими опытными данными, то вердикт – что при таких объемах баков дальность должна быть не меньше пятисот, по самой скромной оценке. А фон Брауна (которого лишь год назад допустили к этой информации) едва удар не хватил – он уверяет, что если русские додумались до отделяемой боеголовки и несущих баков и их топливо и окислитель хотя бы равноценны тем, что были у него еще в рейхе, то дальность должна быть под тысячу километров, правда, с точностью и надежностью вопрос. Но даже триста – с территории ГДР всю Данию, Бельгию и Голландию достают. Что означает: базы ВВС США могут быть выбиты из игры советским атомным ударом даже не в первые часы, а в первые минуты войны!
У нас уделялось внимание ракетам после применения их русскими на море еще в той войне против немцев. Но снова проклятое авиационное лобби – «матадоры» были сделаны в малом числе, «чтоб у нас тоже было» – после того, как оказалось, что авиационный вариант (запуск с В-50) имеет совершенно неприемлемую точность (в радиусе полсотни миль от цели!), ВВС потеряло к ним интерес. «Снарки» признали более перспективными (и имеющими приемлемые характеристики), но тут дело уперлось в наличие боеголовок, пять миль отклонения для обычного заряда абсолютно недопустимо, а в производстве ядерных бомб приоритет отдавался ВВС, ракетчики получали «по остаточному». В итоге в наличии пока лишь сто тридцать «снарков», и все на территории США. Сверхзвуковые «Навахо» пока еще далеки от принятия на вооружение (из двенадцати пусков, последний всего три недели назад – ни одного удачного, ракеты разрушаются если не на старте, то в полете, до достижения цели). А русские – если еще пять лет назад они стреляли по Шанхаю одной  ракетой, значит, были уверены на все сто, что она долетит и сработает как надо?!
И состояние нашей армии… Еще один проект от Джека Райана – «сон истины». Что ж, ему, президенту США, тоже недавно приснилось – мир, где Штаты – это первая держава, мы вместе с русскими владеем Берлином (значит, в ту войну встретились там, а не на Рейне), Франция, Италия и Турция наши верные вассалы, доллар – это единственная мировая валюта, американская экономика давит все прочие, а наше военное превосходство не подвергается сомнению. И что – к психотерапевту идти, определять, что это, действительно подключение к «информационному полю», как его Райан назвал, или всего лишь игра воображения, воплощающая мечты? Как был он, Дуайт Эйхзенхауэр, хотел, чтобы это было правдой – но в нашей суровой действительности все иначе. Второй Депрессии удалось кое-как избежать за счет внутреннего рынка, и мы по-прежнему первая экономика мира (хотя и с очень небольшим отрывом – и красные нас догоняют, черт побери!), а вот все остальное… Доллар лишь одна из мировых валют, наравне с фунтом и рублем. И из-за нехватки денег больше всего пришлось сократить армию. Хотя еще великий Паттон говорил, что «территория наша – только когда на нее ступит сапог нашего солдата». Но очень уж заманчивой для электората была идея «чистой» войны – когда нашим парням больше никогда не придется пережить ужас грязных окопов и штыковых атак, а лишь летать и бомбить, ну а для черной работы найдутся местные «сипаи». Что оказалось ошибкой – если США сейчас даже одну локальную войну (Вьетнам) тянут на пределе, а на Китай уже нет наличных войск!
Чан Кайши уверял, что у него под ружьем – два миллиона. По крайней мере, на это число он просил от нас – оружия, снаряжения, амуниции, вообще всего, что надо для войны. И мы все это дали – если еще пять лет назад китайская армия (кроме немногих элитных частей) была больше похожа на скопище банд голодранцев, вооруженных кто чем, необученных, не знающих элементарной дисциплины (если даже «генералы» Чан Кайши подчинялись своему верховному правителю, лишь когда сами находили нужным), то сейчас вооруженные силы Китайской Республики реально стали похожи на что-то приличное, даже по меркам Европы. «Несокрушимый вал по Великой реке», «завтра мы погоним коммунистов на север, до самой Маньчжурии». И вся эта сила – в которую мы вложили огромные средства! – оказалась «бумажным драконом», когда у русских лопнуло терпение. Фронт рухнул, все бегут, спасайся кто может – ничего похожего на ожесточенные арьегардные бои, когда наступающей стороне приходится платить настоящую цену.
И что теперь делать? Кто-то в Госдепе всерьез предлагал обратиться к Сталину с предложением «джентльменских соглашений» – мы не трогаем территорию СССР и даже города коммунистического Китая, но раз вы трижды применили против нас ядерное оружие, то мы, с вашего позволения, сбросим одну Бомбу на войска Ли Юншена, если только он не повернет назад. Так есть же примеры, как русские прежде реагировали на подобное – в Москве Сталин просто усмехнется в усы и предложит считать таковой зоной военных действий все прилегающее пространство (включая и море у берегов Китая, и Окинаву, и, очень может быть, Японию): «Посмотрим, у кого раньше закончатся Бомбы и китайцы». Ничем не рискуя – желтомордых «сипаев» не жалко, не свои!
Или, более вероятно, укажет на «дозволенную территорию» – южнее Янцзы? Характерно, что, по имеющимся сведениям, ударная армия Юншена – это красные китайцы, зато на гоминьдановские плацдармы севернее Нанкина и Шанхая наступают советские дивизии. И перед ними все рушится и бежит с еще более страшной силой – в Шанхае уже паника, как перед концом света. Как уверяют в Комитете начальников штабов, чтоб переломить ситуацию, нужно не меньше десяти дивизий, и немедленно, – а взять их негде. Во Вьетнаме обстановка критическая, оттуда ни одного солдата снять нельзя. Надавить на союзников – как раз австралийцы наконец согласились свои обязательства исполнить, обещали ведь еще год назад во Вьетнам две дивизии, реально тогда прислали один батальон и так называемый Гражданский корпус (рабочие для строительства дорог, аэродромов, работы в порту). Теперь со скрипом выделили обещанную пару дивизий – а если уже в море перенаправить транспорты не в Дананг, а в Шанхай? Так не успеют уже – и двух дивизий явно мало. Зато получим и в Австралии вспышку антиамериканских настроений – там и так нас считают виновными в гибели нескольких сотен из Гражданского корпуса при взрыве в Сайгонском порту.
Окончательным итогом: китайскую демократию уже не спасти. Даже если сейчас объявить СССР тотальную войну, это никак не помешает захвату коммунистами всего Китая. Зато это может оказаться смертельным для Соединенных Штатов. И дело даже не только в военном превосходстве – строго говоря, оно было у немцев в 1939 году, однако Гитлер не учел, что промышленный потенциал и нас, и русских (в значительной части на Урале и в Сибири) был для него недосягаем, а значит, мы могли восполнять потери – а вот у Еврорейха были с этим большие проблемы. Сейчас же – да, мы не можем нанести СССР уничтожающий воздушный удар. А они нам?
Не будем думать об угрозе Йеллоустоуна и «Двери». Если то, что показали Райану, правда – то боже, спаси Америку! Но предположим – предположим! – что это грандиозный русский блеф. Как тот фантастический роман, по утверждению Райана, написанный в мире За Дверью. Но атомные ракеты ПВО, описанные там, оказались правдой – что, если и остальное тоже? Биологическое оружие – русские ведь всерьез предупредили, что появление Эболы на своей территории воспримут как атомный удар и ответят соответственно. Атомные торпеды, вызывающие гигантские цунами, – наши эксперты так и не смогли сказать однозначно, что этого не может быть. И повторение того, что было пять лет назад в Шанхае – «несколько таких по Нью-Йорку, в том числе одна на Манхэттен», – чтобы избежать этой угрозы, приходится держать в море рубеж обороны, как в войну, «тысяча кораблей ПЛО в строю», ну, положим, не тысяча, это для публики, – но все равно, как гиря на нашем военном бюджете. Так 9 мая в Южно-Китайском море показало, что наши эсминцы малоэффективны против новейших русских подлодок. Адмиралы, как и генералы, готовятся к прошлой войне – в которой «самнеры» и «гиринги» были отличными кораблями, вот только в сорок пятом, по «программе усиления ПВО», с них обычно снимали один торпедный аппарат ради установки зениток. Теперь, чтобы поставить противолодочный «сквид», надо и второй аппарат снять – а это значит, эсминцы перестанут быть эсминцами, против такого издевательства адмиралы резко протестуют. Или же строить крупную серию специализированных противолодочных кораблей (подобно фрегатам и корветам – но, в отличие от них, способных и к эскадренной службе в составе авианосных соединений). Это время и деньги! Когда у русских, по имеющейся информации, уже до десятка атомных лодок в строю – а у нас на «Наутилусе» опять авария, поставившая единственный атомоход ВМС США к стенке завода минимум на месяц!
И эта война (в отличие от той, против наци и японцев) гораздо менее популярна среди электората. Когда китайцы на наших базах подсыпают яд в пищу нашим пилотам (или, как сообщают с Наха-те на Окинаве, чем-то так смазали выстиранное белье, что половина летного и технического состава в госпитале с какой-то жуткой кожной болезнью), а вьетнамцы уже убили и ранили почти двести тысяч американцев – сложно убедить избирателей, что «ваш сын, брат, муж, отец – погиб за свободу и демократию китайского или вьетнамского народа». Эта война имеет все шансы стать для нашей страны тем же, чем была для французов: годы бессмысленных жертв и уход с позором. И десятками, даже сотнями тысяч гробов, уже в наши дома!
Его, генерала  Эйзенхауэра, избрали президентом – прежде всего как прославленного полководца, героя той Великой войны. Который сумеет вернуть Америке честь и славу, ответив на вызовы русских. Когда в 1950 году пленных американцев прогнали по Пекину, как шестью годами раньше немцев по Москве, и наша страна стерпела, утерлась, не ответила! Когда советские танки ворвались в Вэйхайвей и Циндао, принудив к капитуляции не только гоминьдановцев, но и американские гарнизоны, когда советско-китайский отряд захватил базу ВВС Синьчжун, жестоко расправившись с американским персоналом, когда СССР (или те, кто стояли за ним?) нанес ядерный удар по Нью-Шанхаю, разом убив тридцать тысяч военнослужащих США – и Штаты промолчали. И он, Дуайт Эйзенхауэр, тогда поклялся ничего не забыть и обязательно расплатиться – когда мы будем готовы . И ведь сделано было много, ядерный арсенал США удвоился – проблема была в том, что и Советы не стояли на месте, вот они снова бросили нам вызов, а мы не готовы  опять!
Наш президент трус – будут завтра вопить газеты (и оппозиция в Конгрессе). Но лучше быть живым благоразумным трусом – чем мертвым героем в разрушенной стране. Особенно если это правда про Йеллоустоун – о чем публика не знает, иначе страшно представить, что началось бы в этих трех штатах! Продолжить готовиться – потому что даже если принять план Райана в надежде, что «горбачевы» придут к власти в СССР и сами сдадут нам свою страну, до того о любом «мирном состязании» следует забыть. Потому что никто и никогда не играет честно, не заключает равноправных договоров – со слабаками (история наших индейцев тому пример).
Его не изберут на следующий срок – что ж, его совесть чиста, он сделал все что мог для своей страны. Но один подарок тому, кто придет после, – он оставит. Не отдав приказ уйти из Вьетнама – и пусть критики после разбираются, будет ли мой преемник успешнее меня! А то не хочется войти в историю как один из самых слабых президентов, при котором были одни промахи.
А пока надо отдать приказ об эвакуации американского персонала (и граждан США) из Шанхая – пока не стало поздно.
И есть надежда удачно завершить ближневосточную партию – где мы пока лишь стоим и смотрим за игровым столом. А банк возьмем, когда придет час.

Шанхай. Вечер 26 июля 
В порту бесновалась в истерике толпа. То же самое творилось в других приморских городах Китайской Республики. Но Шанхай был самым крупным портом – и городом, где средоточие публики, желающей уехать, было наибольшим.
Вовсе не «большинство китайского народа», как писали иные газеты. Те, у кого не было денег на билет, обычно относились к возможному приходу коммунистов с философским спокойствием, «хуже не будет». Но и тех, кто страстно желал покинуть родину, было немало – важные чины (военные и гражданские), богачи с семьями, прислужники вышеназванных категорий и просто те, кто поверил в слухи о «нашествии кровавой орды нового Чингисхана – который половину народа умертвит самым жестоким образом, а вторую половину загонит в колхозы, отобрав все имущество». Важная публика следовала по коридору, между шеренгами американских морпехов, на борт «Генерала Лафайета», большого грузопассажирского парохода, где самым значимым лицам были готовы каюты, а прочим – койки в твиндеках. Менее богатые и влиятельные спешили договориться с капитанами других судов, оказавшихся в порту, платя даже за место на палубе. Спасением для многих стал причал, где офицер в форме Армии США зазывал «всех желающих работать на американское правительство – молодых мужчин крепкого здоровья, без семей», завербованных рекрутов даже кормили и отправляли в трюмы стоящих тут же десантных барж – и эти люди еще не знали, что их выгрузят в Сайгоне и заставят восстанавливать порт, разрушенный вьетконговской диверсией, платой им будет место в бараке и скромный паек, «а билет вам оплатил добрый господин Виен, так что вы должны вернуть ему долг с процентами». Наконец, самые малозначительные люди искали владельцев рыбачьих лодок, катеров, сейнеров – чтоб добраться к родне за море, к берегам Филиппин, Малайи, Индонезии. Этой категории везло меньше всех!
Еще не сезон тайфунов – так что даже малое судно имело все шансы переплыть море. Но нередко бывало, что вдали от берега они встречали другое судно, на вид столь же неприметное, обшарпанный катер без флага. Оно сближалось – и оттуда стрелял крупнокалиберный пулемет, затем на палубу врывалась толпа вооруженных головорезов. Пиратство в китайских водах было неистребимо с древних времен, пережило все потрясения, войны и революции – впрочем, в эту бурную эпоху среди пиратов встречались не только китайцы, но и малайцы, вьетнамцы, филиппинцы, даже европейские авантюристы и бывшие офицеры японского Императорского флота. Обычно они не решались нападать на суда великих держав – зато всякая плавучая мелочь была их законной добычей. А беженцы – добычей самой лакомой: ведь они брали с собой все ценное, и даже у небогатой семьи могло найтись золотое кольцо или сережки.
Никто не придет на помощь жертвам. При встрече в море с военным кораблем – «мы мирный рыбак или каботажник» (оружие спрятано в трюме), именно в этом качестве их обычно и знали на берегу, ну кто может догадаться о подлинном лице почтенного господина Сунь или Фа и чем он занимается, когда выходит в море? А потому пираты были заинтересованы не оставлять свидетелей – так что те, кто бежал от «коммунистического ига», теряли и собственность, и жизнь.
Завтра в Китае будет власть коммунистов? Так видели пираты самых разных правителей, и что? Ну а на крайний случай тут есть и иные берега самых разных государств. Где найдут пристанище скромные «беглецы от красных», надо запомнить, вдруг пригодится?

Каир. 29 июля 1955-го 
Долой тиранов-королей! Свобода, равенство, братство!
Фарук Первый, Божьей Милостью Король Египта и Судана, искренне не понимал – за что? Он искренне желал добра своим подданным и даже не был, как это называется у коммунистов, «эксплуататором, выжимающим пот и кровь из трудящегося народа», ведь не просыпался же он утром с мыслью, что еще придумать, чтоб народ отдал еще один грош в мой бездонный карман! Он был всего лишь коронованной особой – пусть и с некоторыми человеческими слабостями, вроде пухленьких юных красоток (на одной из которых, шестнадцатилетней Нариман Садек, он даже честно женился пять лет назад, прогнав законную королеву Зульфикар, с которой состоял в браке десятилетие) – а еще порнографических открыток, красных автомобилей, игры в казино, ну и, конечно, вкусной еды.
Еда была главным из королевских удовольствий. Даже когда в сорок третьем пришлось бежать в Турцию от немецкого вторжения, короля сопровождал весь штат дворцовых поваров, досконально знавших вкусы своего господина. Ибо король принимал пищу двенадцать раз на дню – и это были вовсе не символические порции, а, например, баранья нога, пять фунтов креветок, суп из трюфелей, три бутылки вина, корзина фруктов – вот описание лишь одного королевского обеда! А когда в королевстве был голод и простонародье умирало тысячами и какие-то смутьяны распространяли слухи об «обжорстве короля» – то Фарук сам пригласил европейских журналистов взглянуть на свой завтрак:
– Видите, никаких деликатесов: всего лишь пара куриц, три фунта баранины, рыба и омары. Где вы тут видите роскошь?
Как назывались королевские трапезы? Очень просто – четыре завтрака, четыре обеда, четыре ужина – и по номерам, первый, второй… Телятина в сливочном соусе, шампиньоны, устрицы с табаско, шоколадное мороженое со свежей клубникой… и это был его третий ужин в тот последний день, когда все казалось безмятежным!
Упаси Аллах, он не считал себя новым Тамерланом или Чингисханом! Но быть немного завоевателем не повредит никакому монарху. Оставить сыну, принцу Ахмеду Фуаду, державу от Средиземного моря до Индийского океана – подчинив своей власти Палестину, Иорданию, дикие саудовские земли до Кувейта на востоке и Йемена на юге! Это обещали ему большие люди из-за океана – владеющие половиной мира. И не только обещали – сделали все, чтобы египетская армия стала самой большой и сильной. Продали (причем даже денег не взяли, записали в кредит) самолеты, танки, пушки, прислали инструкторов. Конечно, сам Фарук, будучи еще наследным принцем, тоже обучался в Лондоне, в Королевской военной академии, – но, будем честны, гораздо больше времени и сил уделял не учебе, а самым разнообразным удовольствиям, какие можно найти в одной из великих европейских столиц. А египетские генералы, при всех достоинствах, не могли равняться с фельдмаршалом Манштейном, поставленным переделать Генштаб королевства по лучшему прусскому образцу.
– Мы были лучшими солдатами мира! Но не сумели противостоять неисчислимым русским ордам, поддержанным американским оружием и ресурсами. Сегодня же Америка на нашей стороне – и мы победим!
Казалось, все продумано. Заключен военный союз Каира, Аммана, Эр-Рияда – при дружеском нейтралитете и тайной поддержке США, Англии, Франции. Секретное соглашение с Турцией – правда, вступить в войну в первый день турки отказались наотрез, а лишь «не раньше чем через неделю», однако до того соглашались сосредоточить свои войска на границе, создать напряжение, отвлекшее часть коммунистических сил. В Александрию и Порт-Саид бросили якоря военные корабли западных союзников, морская пехота США даже высадилась на территорию королевства, взяв под охрану жизненно важный объект, зону Канала. Обещанные поставки оружия, боеприпасов, амуниции приходили исправно, склады уже были забиты доверху, «на годы вперед, хорошей войны». Проходили обучение резервные полки – куда согнали всех лишних, болтающихся в тылу дармоедов – что, по отчетам из Военного министерства, позволяло в перспективе увеличить армию еще на сто тысяч солдат. Хуже было с авиацией – увеличение ее числа привело к еще большему росту аварий и катастроф. Даже сам Эрих Хартман, лучший ас Великой войны, устроил безобразную истерику после того, как сам едва не разбился на Ф-80.
– Современная авиация требует грамотности даже от технического персонала. Так же и мотивации, и оплаты. Те, кто готовит к вылету мой реактивный истребитель, – ниже них по умственному развитию идут уже непосредственно ишаки! Обеспечьте мне нормальных техников – или я отказываюсь летать! Я не трус – но и не камикадзе!
А где взять столько наемников-европейцев? В итоге египетские летчики боялись взлетать, а их командиры боялись давать им приказы на взлет, во избежание ответственности. И все могучие (на бумаге) египетские ВВС касаемо реальной поддержки ударной группировки сжались до пары эскадрилий «мустангов» и «скайрейдеров» – для которых встреча с русскими «мигами» была смертью.
Так же и флот. Который оставался нелюбимым детищем короля – слишком дорого обходился. В основном потому, что без европейских наемников на должностях офицеров (причем в большинстве англичан, а не немцев) корабли лучше было вообще в море не выпускать – утонут. Да и зачем нужна египетская помощь американцам, выставившим такую силу?
Так что будущее выглядело безоблачным – принять капитуляцию у проклятых евреев, включить Палестину в свое королевство, а дальше пусть могущественные союзники разбираются с СССР. Ну а ему, Фаруку, – самому лететь в Стокгольм, чтобы выступить в ООН на предмет «защиты палестинского народа от еврейского геноцида», или кого-нибудь из министров послать? Наверное, лучше самому – хочется попробовать, какая в Швеции кухня.
Мелкие неприятности начались в первый же день. Сначала выбыла из игры Трансиордания – после того, как русские самолеты разнесли в клочья ее армию вторжения и даже будто бы бомбили Амман. После чего Фарук потребовал от своего командующего ВВС, чтоб ни одна русская бомба не упала на территорию королевства – а значит, поддержка с воздуха своей армии на фронте была сильно урезана. Тем более что эта армия застряла возле какой-то деревни, которую и на карте не найдешь – и генерал Мувави слал депеши, обещая, что завтра, завтра, завтра мы продолжим наступать и принесем победу. Король читал новости – и шел заниматься государственными делами: на очередной завтрак, обед или ужин. И вот все полетело под откос!
Монарх мирно ужинал – когда в королевскую столовую ворвался полковник Рахмани с вооруженными солдатами. Возмутительное нарушение порядка – но охрана куда-то пропала. И этот плебей посмел выдвинуть ультиматум своему королю, да еще прервать его трапезу!
– Экспедиционая армия потеряна. Русские войска вышли к морю южнее – это Канны или Сталинград, горе побежденным. И этот осел Мувави успел применить газ против советских – а они такого не прощают. Теперь на нас надвигается потопом красная орда – и боюсь, головы одного Мувави будет мало. Ради спасения народа и страны «Комитет молодых офицеров» берет власть в свои руки. Отныне в Египте республика – а вы, ваше величество, пожалуйте в крепость!
Что?! Я требую встречи с послами США и Англии! Великие державы дали мне гарантии, они не позволят…
– Послы уже в курсе, ваше величество. Державы готовы выступить посредниками ради прекращения этой ненужной Египту войны с СССР. Но лишь при условии смены власти в нашей стране. Ваше величество, будьте благоразумны – и подумайте о судьбе вашей супруги и детей.
Подчиняюсь силе… Но вы разрешите мне тогда хотя бы закончить ужин? Или прикажите упаковать эти блюда с собой, в тюрьму?

Каир, 29 июля 1955-го. 
Посол США и глава «Комитета молодых офицеров» полковник Рахмани 
П. – Примите мои поздравления. Теперь мы ждем, что вы выполните свои обязательства. Вот текст, подпишите здесь.
Р. – Простите, господин посол, но если завтра мы объявим о национализации Канала, а послезавтра передадим его кому-то – народ Египта этого не поймет.
П. – Для вас мнение своих голодранцев важнее, чем дружба с моей великой страной? Может быть, вы коммунист? И я напомню, что вы обещали.
Р. – А вы обещали защитить нас от русско-израильского вторжения. И где эта защита? Наша экспедиционная армия разбита, русские танки идут через Синай.
П. – Разве мы обещали свое участие в вашем военном походе? Если вы не умеете воевать – так не надо было и браться. А если вы сами влезли в глубокую задницу, в надежде что мы вас вытащим – извольте за это платить. Мы прикрываем вас – вы подписываете то, что мы предложим. Таким было наше соглашение?
Р. – Пока ваша страна еще не выполнила свою часть договора. А уже требует с нас оплаты. Когда Сталин и евреи заключат с нами мир – тогда мы и вернемся к предмету нашей беседы.

Лондон. 29 июля 1955-го. 
Разговор в клубе, где общаются без чинов 
– Вы уверены, что наши мартышки в Каире сдержат слово? А не поступят, как у них принято: «Я не упомянул Аллаха – и моя клятва не имеет силы»?
– Обстоятельства вынудят их быть честными. Так как мои протеже вполне благоразумные люди – ну а их патриотическая риторика лишь для электората. Вы правильно заметили, не стоит верить их словам – но вот этому лично я верю абсолютно.
– Фотокопии с документов на владение недвижимостью на Лазурном берегу? И во сколько это обошлось британской казне?
– Вы не поверите – ни единого пенни. Все заплатили наши «кузены». Ну а отважный полковник Рахмани с товарищами тут же потратили их на собственное благо. Решив, что еще неизвестно, как дело обернется – и Египет может стать для них очень неуютным местом. К сожалению, эти дети пустыни не любят климат нашего туманного острова – Ницца для них кажется милей. Но договориться с французами для нас было нетрудным делом.
– Так вот для чего потребовалось привлечь лягушатников? Ну а потомкам фараонов дружески разъяснили, что если они будут плохо себя вести, то всего лишатся? А наши войска в Каире, Александрии и Порт-Саиде – для окончательной уверенности, что египтяне будут благоразумны?
– Вы, как всегда, поразительно догадливы, сэр Фрэнсис.
– Положим, скромному бизнесмену не обязательно знать тонкости высокой и тайной политики… Однако я не пойму, вы считаете, что всего нескольких батальонов и весьма скромной эскадры флота хватит для противовеса нашим могучим заокеанским союзникам – которые, насколько мне известно, имеют в Египте и возле него намного большие сухопутные и морские силы?
– А мы разве собираемся воевать с США? Ну а для роли наблюдателей, в присутствии которых даже буйные ковбои воздержатся от явной наглости, – этих войск более чем достаточно. Ну и французы в довесок.
– Я полагал бы, однако, что мы могли послать туда больше. Ладно, армия – но флот? Думаю, что ему не помешали бы учения, приближенные к реальному. Франция прислала в Александрию более внушительную эскадру – разве это не позор для Британии?
– Скорее, состав этой эскадры позор для французов! Оба авианосца – бывшие американские. Линкор «Жан Бар» – имеет грозный вид, и больше ничего. Даже из крейсеров и эсминцев сопровождения – почти половина, американской постройки. У нас же там, по крайне мере, все свое – а не подержанный товар от кузенов.
– Все равно – флот мог бы прислать побольше.
– Для той цели, что я озвучил, – хватит. А если начнется большая драка – то флот понадобится дома. Я не разделяю оптимизма «Кольерс» и совсем не желаю видеть русских солдат – на улицах Лондона.

Из ответа Правительства СССР – Правительству Республики Египет 
Удивлены просьбой о мире – в то время как ваша армия, не получив приказа о капитуляции, продолжает боевые действия против армии Израиля и Советской армии, выполняющей свой союзнический долг.

Каир, 31 июля 1955. 
Посол США и глава «Комитета молодых офицеров» полковник Рахмани 
П. – Сейчас не время для политесов! Или вы подписываете вот это, или моя страна слагает с себя все обязательства!
Р. – Русские танки вот-вот выйдут к Каналу. Где ваша обещанная защита?
П. – А что нам, простите, защищать – территорию неудачливого союзника, который сам влез в войну и в первые же дни завопил «спасите»? Или уже собственность США, за которую наши солдаты будут сражаться, как за свою землю.
Р. – Уже собственность? Речь шла об аренде на 99 лет!
П. – А для вас сейчас есть разница? Когда на вас надвигается еврейско-коммунистическая орда, жаждущая мести.
Р. – Мы все же не какая-то Панама, господин посол. С которой вы заключили схожий договор полвека назад.
П. – А чем, в принципе, вы отличаетесь? Там нам пары канонерок хватило, чтоб вразумить. А здесь – вы всерьез надеетесь воевать еще и с нами?
Р. – Вас готовы встретить сто тысяч солдат нашего резервного корпуса…
П. – Шваль, разогнать которую хватит одного батальона нашей морской пехоты!
Р. – …а также британские и французские части, уже находящиеся на нашей территории. Что, и на них решитесь «случайно» атомную бомбу уронить, как тогда на Париж?
П. – Зачем? Можем, например, вам войну объявить – ради скорейшего наступления мира, хе-хе. И возьмем себе что захотим, по праву победителя.
Р. – Англия и Франция этого очень не поймут и не одобрят. И ООН тоже. Если для вас официальная причина этого конфликта – спасение палестинского народа от истребления, то это будет выглядеть вашим откровенным и наглым разбоем.
П. – Мы можем просто отойти в сторону – когда на вас накатится красный потоп. Русские очень хорошо умеют воевать на суше – думаете, ваши бумажные вояки их остановят? Думаете, англичане решат из-за вас объявить Сталину войну? Пара дней – и вас всех приставят к стенке. Или скормят нильским крокодилам.
Р. – У вашей угрозы есть одно слабое место. Если случится так, как вы описали, – вам про Канал уж точно придется забыть навсегда. А вы ведь этого не допустите?
П. – Мы ведь можем поддержать не вас, а бедного короля Фарука. Который после с удовольствием прикажет всех вас повесить.
Р. – В таком случае наш король сегодня же умрет в тюрьме. От сердечного приступа, вызванного горем потери власти.
П. – Есть еще королева. И наследник престола.
Р. – Революция – это очень неспокойное время. С ними тоже всякое может случиться.
П. – Вам не дают покоя лавры большевиков? Ипатьевский дом, год 1918-й.
Р. – У нас на Востоке так поступали века назад. Когда приходила новая династия – никто не оставлял в живых ни единого представителя династии старой. Пол и малолетство препятствием не являлись. Это не жестокость, не зверство – а политическая целесообразность. Во избежание дальнейших смут.
П. – На что вы рассчитываете, черт побери? Вы понимаете, что на вас идет абсолютно беспощадная орда, рядом с которой Чингисхан и Тамерлан – младенцы? Может, русские и не станут убивать всех, кто «выше колеса», и даже не загонят всех в колхозы в первые же годы – но конкурентов во власти не потерпят абсолютно. Вас приставят к стенке – и уже русский посол будет указывать вашему преемнику, подпишите здесь. Что тогда будет с вашим суверенитетом?
Р. – Мы надеемся, что переход Канала во владение Сталина и для вас будет худшим вариантом из возможных. И вы это понимаете.
П. – То есть вы надеетесь, что мы будем защищать вас бесплатно? Вы жестоко ошибаетесь! После мы предъявим к оплате счет – и включим туда ваше теперешнее упрямство!
Р. – Вот тогда и приходите, поговорим!

Шанхай. 31 июля 1955-го 
Десятая армия входила в освобожденный Шанхай.
Танки, БТР, грузовики с пехотой – от движения колонн тряслись стены и дрожали стекла. Сопротивления не было – лишь иногда раздавался выстрел откуда-то с чердака, в ответ гремела очередь из ДШК, или даже выстрел из танковой пушки. Затем солдаты врывались в дом, кого-то выгоняли наружу и расстреливали тут же у стены (у кого нашли оружие или просто сочли «подозрительным»), или же из верхнего окна вниз летело тело, уже молча или еще вопя (как рассказывал учитель, так советские делали с нацистскими снайперами при штурме Берлина). И колонна продолжала движение.
– Трусливые собаки! – с презрением сказала Лан «Орхидея», сжимая ППС. – Даже за свои шкуры сражаться не желают!
– А ты бы хотела, чтобы в нас стреляли из-за каждого угла? – спросила Кианг «Роза». – Чтобы тоже кого-то наконец пристрелить, сестра?
Что это два прелестных цветочка делали в воюющей армии? В самом начале, когда еще находились желающие спросить, ответ был – а чем мы хуже Лючии Смоленцевой, с которой хорошо знакомы? Задавать вопрос перестали после того, как обе сестрички блеснули на стрельбище и полосе препятствий учебного центра – вызвав злобный рык инструктора-фельдфебеля («камрада» из ГДР) тренирующимся солдатам – беременные черепахи, сколько еще вас гонять, чтоб вы не уступили женщинам! Впрочем, было бы странно, если бы новобранцы, год или полгода из китайской деревни, сумели превзойти «подруг самой Лючии», пять лет постигавших среди прочих искусств и воинское мастерство у таких наставников, как учитель Кун И Цинь. Ну и еще после того, как некий лейтенант пытался в укромном месте «поступить непристойно» с одной из сестричек (с которой, они не признались) и попал в госпиталь со сломанной рукой. Это было весной, еще до начала войны (и до назначения Ли Юншена на высокую должность) – ну а теперь этих двух отчаянных девушек знала, наверное, вся Десятая армия (как и тогда Лючию Винченцо, еще не Смоленцеву, – вся Третья Гарибальдийская бригада). Выглядевшие подобно Лючии, «где она на известном фото с папой римским после его освобождения из нацистского плена»: камуфляж, черный берет со звездой, десантные ботинки, кобура, автомат ППС на плече – сестрички постоянно сопровождали командующего армией, приняв на себя обязанность его ординарцев, телохранителей и вообще все бытовые заботы. И сейчас ехали вместе с Ли Юншеном в командирском бронетранспортере, обозревая вид сдавшегося вражеского города – каждая в своем секторе, слева и справа.
Вызвались добровольно. Когда Ли Юншен спросил их зачем – то получил ответ:
– В Москве, даже если госпожа Лазарева примет нас в свою свиту и найдет нам мужей, – мы все равно будем одними из многих. С тобой же, наш повелитель, мы станем равными самой Лючии. Если будем присутствовать при победе, которую ты одержишь и свет которой падет и на нас. Ты ведь не можешь не победить!
Интересно, знают ли они, что сказал Юншену сам учитель Кун И Цинь, напутствуя перед отъездом:
– Твой реальный самостоятельный уровень – комполка. Но ты видел, когда мы тем летом на море выбирались – как детей плавать учат? Иным спасательный круг дают, и пацан учится правильно руками и ногами грести – как освоит, тогда можно круг убрать. Вот так и тебе вместо круга будет нянькой на армии очень умелый товарищ, старайся смотреть, запоминать и понимать, как он рулит. Чтобы в следующий раз, этот урок усвоя, – уже самому. И еще тебе совет – свои сомнения конфуций тебя упаси показывать хоть кому-то кроме наставника. Подчиненные всегда должны быть уверены, что их командир знает, как надо, и выведет их из любой жопы!
И завершил ободряюще:
– Но я думаю, ты справишься. Инструмент у тебя достаточный, и наши рядом, поддержат. Так что Чан Кайши я бы советовал молиться Конфуцию о спасении своей души. Кстати, если ты его поймаешь, тебе это отдельно зачтется.
Инструмент… Десятая армия включала в себя четыре дивизии – 15-ю, 17-ю, 28-ю, 31-ю – номера по хронологии формирования всех дивизий НОАК. Но эти дивизии были особые – гораздо сильнее остальных. Сокращенного штата, в сравнении с Советской армией, – в каждой три стрелковых полка и один артиллерийский, вместо танкового полка на Т-55 всего лишь батальон, и на легких «плывунах» ПТ-76, вместо зенитного полка – дивизион. Зато пехота полностью моторизована, причем в каждом полку по одному, а в некоторых и по два батальона посажены на плавающие БТР-50, ну а 31-я дивизия вообще уникум даже по меркам СА, там все батальоны полностью на шестиколесных «понтонах» БТР-53, что даже в Советскую армию начали поступать лишь в этом году, и артиллерия не 76-мм пушки и 122-мм гаубицы времен прошедшей Великой войны, а плавающие самоходки гаубичного калибра – такое обилие амфибий больше соответствует советской морской пехоте, чем сухопутным частям. Танков было меньше, чем у советской армии такой же численности – там бы было в каждой дивизии по танковому полку, в каждом стрелковом полку по танковому батальону – ну а в Десятой армии всего два батальона армейского подчинения на Т-55 и четыре уже названных, плавающих танков в составе дивизий. Сокращение же ПВО было вызвано отсутствием тяжелых дивизионов – а дивизионы МЗА были даже усиленного состава. В общем, выходит, сильный и подвижный кулак – которому к тому же предполагалось не прорывать оборону, а свежим войти в уже сделанный прорыв. И пройти по тылам гоминьдановцев триста километров – при том, что пять лет назад всего лишь батальон под командой учителя Ку Ни Цина (свою роль номинального командира Ли Юншен оценивал благоразумно) совершил рейд более чем на тысячу километров, захватил базу ВВС США Синьчжун, попал под американский атомный удар, и вышел обратно, пусть и в половинном составе.
Начало операции было точно по плану. Советские десантники захватили опорные пункты чанкайшистов на южном берегу – открывая путь. В переправе задействовали большое число подвезенных «тендеров», катера и вообще все, что сумели найти и мобилизовать на «своем» берегу. Плавающие машины переправлялись в большинстве самостоятельно (утонуло девять штук из многих сотен, экипажи частично спасли). Первые часы все было почти как на учениях, лишь в полдень была первая попытка авианалета, в тот раз Юншен с переправы врага так и не увидел, русские сбили ракетой высотного разведчика, и «миги» не зевали, воздушный бой был где-то на отдалении. Так было до четырех часов дня, когда американцам как-то удалось сбить дирижабль ДРЛО, и как раз в это время до двух десятков штурмовиков в сопровождении «тандерджетов» пытались прорваться к переправе – да что там «попытались», прорвались! Мгновенно над рекой возник ад, зенитные трассы с обеих берегов и с некоторых кораблей, горящий на воде и земле напалм, разрывы бомб – «миги» шарахнулись в стороны, опасаясь своих же зениток, зато отыгрались сполна на «скайрейдерах», выходящих из атаки. Лишь на глазах у Юншена было сбито больше десятка самолетов – с катеров кричали парашютистам: «Руссо, янки?» – советских спасали, американцев нередко пристреливали, чанкайшистов вообще не брали в плен.
В это время передовой отряд уже подходили к городу Цзишань – первому на маршруте наступления. Гоминьдановцы бежали, увидев танки – в уверенности, что их атакуют русские. К семи вечера основные силы Десятой армии были уже на правом берегу, потери от авиаудара были досадными, но не критичными. Высланные разведгруппы не обнаруживали подхода значительных сил противника – впрочем, гоминьдановская армия и в лучшие времена не отличалась умением быстрых маневренных действий. Ну а Десятая, что сейчас под его командованием?
За несколько лет общения с русскими Ли Юншен увидел в них поразительную (на взгляд китайца) черту. Русские вовсе не считали, что только признанный мастер имеет право творить! Применительно к военному делу это означало, что в экстренной ситуации (отсутствие связи с командованием, быстро и неожиданно изменившаяся обстановка) русский офицер (или даже сержант) мог поступать по своему разумению, самовольно беря на себя роль мастера, что для китайца было бы вопиющим нарушением дисциплины, устава и просто потрясением основ! Впрочем, не только для китайца – Юншен помнил, как на лекции в Академии им читали заметки Жукова, великого мастера войны, о конфликте на реке Халхин-Гол – и что он пишет там про японскую Императорскую армию:
«Японский солдат хорошо подготовлен, смел, дисциплинирован, исполнителен». Все верно – для рядового солдата в большинстве случаев вполне хватает быть не более чем нерассуждающей боевой машиной, готовой по приказу хоть шагнуть в огонь. Что достигается интенсивной тренировкой. Как и сами русские советники признавали высокую выучку солдат Десятой армии – «практически на нашем уровне».
«Младший командный состав – подготовлен очень хорошо». И это тоже верно – для сержантов, в дополнение еще надо быть свирепыми «погонялами» для рядовых, как незабвенный штаб-фельдфебель Вольф. Что также достижимо тренировкой – и пока не требует умения принимать собственные решения. А лишь обеспечить исполнение приказа – стоять где поставили, или наступать до того рубежа. И сержанты Десятой тоже на должном уровне – на своем месте, и если не требуется офицера заменять (что русские умели).
«Офицерский состав, особенно старший и высший, подготовлен слабо и склонен действовать по шаблону». А вот это – то самое. Неумение принимать самостоятельные решения – которые Жуков принял за шаблон и слабую выучку. «Старший и высший» – и тут понятно, чем выше звание, тем меньше «шестереночности» и больше ответственность.
Что наличествует и у нас. Усугубленное тем, что большинство офицеров – и образования должного не имеют: младшие лейтенанты (по советскому стандарту) в роли командиров рот, а где-то и батальонов! То есть мы сейчас по сути похожи на японскую Императорскую армию – чем на Советскую. Которой, однако, тоже хватало, чтобы гонять гоминьдановцев по всему Китаю восемь лет! Побеждая не только числом и качеством вооружения (это и у Чан Кайши было), но прежде всего железной дисциплиной, истинным орднунгом, учетом всех мелочей. Значит, и мы можем такого же результата достичь?
Ну а на будущее, если русское мастерство не подходит к китайскому характеру, следует придумать свой метод ведения войны? Инициатива требуется прежде всего в маневренных действиях, когда надо «уметь быть сильными там и тогда, где надо – и слабыми там и тогда, где можно позволить». Но китайское многолюдство может обеспечить – ставить избыточные силы везде. Кто говорил, что «победа на стороне больших батальонов»?
– А чем кончил Наполеон, это сказавший? – ответил наставник. – Больше войск – это и больше снабжения, и пропускная способность дорог, и наличие транспорта, и обеспечение коммуникаций. Оперативная емкость театра – помнишь это понятие? – может просто не переварить избыток сил на всех  направлениях. Не говоря уже, что на большой  войне – лишних войск не бывает.
И добавил:
– Теперь подумай, отчего у нас такой состав техники. В четырех дивизиях по полному штату больше тысячи Т-55. Как бы мы развернули эту массу здесь, на этих дорогах, и зачем они были бы нужны? Зато «пэтэшки» будут очень к месту – вспомни, как японцы в тридцать втором у Шанхая нажглись с легкими танками, которые не умели плавать и имели слишком слабые моторы для заболоченных рисовых полей.
Этот русский генерал исполнял обязанность командующего Десятой армией – до весны этого года. А сейчас он был на месте начальника штаба. Звали его Михаил Иванович – но Юншен для себя звал его просто: наставник. Поскольку он также был мастером войны – получившим свой чин в сорок третьем, вместе с Золотой Звездой. За дело, о котором сам учитель Кун И Цинь отзывался с восхищением: «Я бы не факт что смог, в той ситуации и с тем личным составом».
– Рейд по немецким тылам – силами, назовем, легкая бригада. По безлесной местности, без авиаподдержки – когда против нас, эсэсовцы с бронетехникой и авиацией. Мы прошли, выполнив все поставленные задачи – глубокая разведка, дезорганизация немецкого тыла. Уничтожили больше двух тысяч гитлеровцев – при своих потерях меньше ста человек. Ну а после – Победу встретил под Гамбургом, хотел на гражданку, не отпустили. В сорок пятом был в Маньчжурии, командиром 26-й гвардейской. И вот – в кадрах до сих пор. Сказали, пока на Дальнем Востоке порядок не наведем. Теперь уже близко – будет тебе один Народный Китай. Поскольку нас до Шанхая – остановить можно только атомной бомбой.
Что такое атомный удар, Ли Юншен помнил хорошо. Потому (благо местность позволяла – дорога шла не по прибрежной низине, а по плато, что начиналось в тридцати километрах от реки) при остановке на ночь личному составу было приказано рыть щели-укрытия (которые, как Юншен усвоил по базе Синьчжун) даже при атомном взрыве снижают людские потери в разы. Плохо было лишь с оповещением – в отличие от того похода, под рукой не было локатора ПВО. Оставалось лишь надеяться, что советские предупредят, – и дирижабли с радарами должны висеть теперь как бы не уже по эту сторону реки. Ну а солдатам помахать лопатами привычно и всяк лучше, чем после сгореть под американской Бомбой. И спаси боги дурака, который посмеет не исполнить приказ!
Русские не слишком одобряли – но какие меры поддержания дисциплины могут быть у армии на войне? Гауптвахта – это просто рай для трусов, расстрел следует применять лишь при значительных проступках, штрафных рот (по мирному до того времени) пока не организовали. Так что в ходу старая китайская традиция, бамбуковая палка – больно, но оставляет солдата боеспособным. Правда, по настоянию советских (и своих политработников) это наказание было запрещено по отношению к членам КПК и молодежной коммунистической организации (но таковых среди рядового  состава было очень мало), а также к бойцам в звании от ефрейтора и выше (чтоб не подрывать их авторитет). Тем более что ефрейторы и не работали, а лишь ходили и смотрели, нет ли лентяев.
Что копали не напрасно, узнали в первую же ночь. Сначала радист выскочил из кунга на штабной машине связи с воплем «воздушная тревога», и дежурный офицер орал – оповестить по УКВ все подразделения. Затем все попрыгали в ямы (или пребывали возле, в готовности нырнуть туда, увидев вспышку). И вот где-то в высоте за облаками загорелось солнце, второе, третье – даже сквозь тучи и несмотря на ночь стало так светло, что можно было читать. Конечно, этим никто не занимался (но так после было вписано в журнал), все ткнулись в дно окопов – вот и звук донесся, как очень сильная гроза, но ударная волна не дошла – Юншен вспомнил, чему учили: при высотных взрывах она идет преимущественно вверх. А тут взорвалось хоть и на относительно небольшом (для атома) удалении, километров шесть-семь – но и на высоте километров в восемь-десять, и облака свет ослабили, так что на земле не было никаких катастрофических последствий. Однако из траншей вылезать решились не все, кто-то там и спал.
Утром узнали, что это были русские Бомбы (на зенитных ракетах) – а не американские, сброшенные мимо. Продолжили движение, злые и невыспавшиеся. Старались двигаться быстрее – так как понимали, раз дошло до атома, могут и повторить, и чем скорее дойдут до Шанхая, тем больше шанс этого избегнуть, ведь не будут же янки и их прихвостни бомбить свой же город?
Сопротивления по пути почти не встречали. Гарнизон Таочжоу разбежался, не вступая в бой. 17-я дивизия повернула влево, на Нанкин, правофланговая 28-я дивизия чуть отстала, осуществляя прикрытие с юга – а моторизованные части остальных двух дивизий, дозаправив баки в Таочжоу, стремительно надвигались на Шанхай. Возле Хучжоу чанкайшисты пытались организовать оборону, встретили разведку 31-й дивизии пулями – после того как по городу и позициям врага отработали дивизионные гаубицы и приданный армейский полк РС, даже штурм по-настоящему не потребовался. Зато в Десятой армии наконец появились свои штрафники.
Вернее, не свои. По отношению к пленным (которых набралось уже больше тысячи) Юншен вспомнил, как поступал сам учитель Кунь И Цин в том великом походе пять лет назад. Построить толпу (уже не армию), сначала спросить, есть ли тут стороники Чан Кайши – убейте их сами. А затем объявить, что вам предстоит искупить кровью свою службу врагу – и за трусость, неповиновение, попытку дезертирства немедленный расстрел. Ну и само собой, для штрафников любой рядовой Десятой армии был как ефрейтор! От такого пополнения не стоило ждать высоких боевых качеств – но как минимум копать и таскать они могут. А как максимум – что учитель говорил про «пулеуловителей, массовку»?
И вот, Шанхай – огромный и беззащитный. Выглядевший по старо-европейски (в отличие от городов Маньчжурии, где сильно заметно уже построенное советскими в последние годы). Вывески, витрины, фонари – и публика, кто осмелился вылезти из домов, выглядят непривычно богато.
– Вдруг мы встретим тут нашу бывшую добрую хозяйку Минчжу? – мечтательно произнесла Лан. – Ты помнишь ее, сестра?
– Как не забыть ее милосердие и справедливость! – ответила Кианг. И продолжила, обращаясь к Юншену: – Наш повелитель, ты позволишь тогда нам вернуть справедливый долг? Всего лишь тысячу палок – думаю, этого будет достаточно?
– Лучше две тысячи, – сказала Лан. – Долг надо возвращать с процентами.
И она с презрением взглянула на какую-то даму (китаянку, но одетую по-европейски), испуганно жмущуюся к стене. Может, ты и была вчера богачкой и женой какой-то персоны – но сейчас мы, спутницы самого Ли Юншена, безмерно выше всех дам города Шанхая! Мы сейчас в хорошем настроении, а потому не будем требовать от тебя падать ниц (как полагалось в Китае еще век назад при проезде высокой персоны), да и наше русское коммунистическое воспитание против. Зато можем тебя просто пристрелить, если проявишь вражду и непочтение.
Ли Юншен кивнул. Конфуций учил, что порядок в государстве основан на почитании – сына к отцу, подданных к власти. Но можно ли считать отцом того, кто несправедлив, – так что коммунистическое учение вполне могло считаться за дополнение привычной традиции Китая. И мудрый человек живет ради высокой цели – которой могла быть и идея, чтобы завтра каждый китаец ел три раза в день, а его жена имела бы шелковое платье с вышитыми драконами. Но кто видел мудрых женщин… хотя бывают исключения, как госпожа Анна, – однако этим сестрам до нее еще долгий путь. Потому пусть потешатся – и если предметом выступает не новый наряд или украшения, а справедливая месть, что с того? К тому же один мудрец сказал, кто спорит с любимой женщиной (а тем более с двумя), тот сокращает себе жизнь.
Но сначала надо полностью занять город – все как учили: разоружить гарнизон и полицию, арестовать прежнюю власть, занять все важные объекты, разместить свои войска в стратегически важных пунктах. Ну и наладить тыл – то есть порядок в миллионном Шанхае.
Завизировать самые необходимые меры – а после передать эту работу назначенному коменданту. А командующего ударной армией уже забота – готовиться к наступлению на юг, до вьетнамской границы. За единый Народный Китай!

Фотография на обложке журнала «Огонек», август 1955-го. Подпись: «Надежда нового Китая»  

Две девушки, похожие друг на друга как сестры-близнецы, стоят на набережной квартала Вайтань посреди Шанхая и с улыбкой смотрят на фотографа. Обе в военной форме, потрепанной и запыленной, русские автоматы небрежно закинуты за спину. Как и положено бойцам Народной армии, только что взявшим штурмом вражескую столицу.

Валентин Кунцевич (он же полковник Куницын, он же учитель Кунь И Цын) 

Юншен, ну что ж ты творишь?
Я не про твой воинский талант – с этим пока у тебя получается. А про «облико морале». Ты ж фигура не рядовая – а потому пример для прочих. Я-то тебя понимаю, как мужик мужика, – но перед прессой своих пассий светить зачем? Уже несколько «сигналов» было от всяких доброжелателей – ладно, отбрехивались тем, что ты еще официально не женат и своим соотечественницам лишь платонически стишки на ночь читаешь – а докажите обратное, вы свечку держали? Так не может же это вечно длиться – ну и если какая-то из сестричек забеременеет, что тогда делать будешь?
Ладно, Китай – дело тонкое. Коммунизм коммунизмом, но представление, что такое большой человек, там формировалось тысячу лет, и неотъемлемой чертой его в общем сознании – это жен не одна, а сколько ты можешь содержать. Так что китайцы нашего Юншена за двух подруг не только не осуждают, а еще больше уважают. Однако же правила коммунистической морали и нравственности для всего соцлагеря одни, раз не сказано иначе.
Хотя с этим правилами – между нами, мальчиками, говоря… Вот вспоминаю какую-то давным-давно (в иной еще жизни в ином времени) читанную книжку какого-то англичанина – Диккенс или Гарди, не помню уже. Старая добрая Англия конца века девятнадцатого, и герой (вроде клерка или чиновника) уходит от жены к другой – поскольку любовь-морковь, вот не могу иначе. Так его столоначальник, узнав, устраивает ему выволочку, искренне негодуя и ссылаясь на высокую викторианскую мораль. Ну а вечером этот чин с чистой совестью едет к любовнице – поскольку, во-первых, он ведь из семьи не уходит, ячейку общества не разрушает, во-вторых, он делает это тайно, то есть не потрясая устоев, и в-третьих, этого стыдится, то есть душой не грешит. А вот этот посмел: и из семьи, и открыто, и себя считая правым – что есть ересь и преступление! Вот примерно таков и кодекс строителя коммунизма в отношении этого самого – так и в ином времени было и здесь есть. Короче – очень не хотелось бы в отношении тебя и какие-то меры принимать.
Твое счастье, что пока здесь не до твоего морального облика. События летят – папа римский с визитом в Москву прилетает. И ведь спросит про «проект Че Гевара» – его посол в донью Селию вцепился как бульдог. Во Вьетнаме война течет, как обычно, – а что будет, когда там пара миллионов «китайских добровольцев» появятся, как в иное время в Корее? Хотя я слышал, у нас в Кремле решение еще не принято – пускать их туда или нет.
На Ближнем Востоке вовсю воюют. Доигрались израильские товарищи в самостийность и суверенность, заварили кашу! А нам ее расхлебывать – ну хоть бы меня туда отпустили, в бармалеев пострелять!
Вечером ходил с Тамарой в кино – только что вышедший американский фильм «Украсть святого». Не помню такого в иной истории – и явная перекличка с нашим «Похищением чародея», к созданию которого наши команда имела самое прямое отношение два года назад. Сходство не только по названию, но и по манере, такая буффонада, смех с приключениями. Никакой антисоветчины – Венеция, век десятый, город растет и богатеет, а святого покровителя нет, это непорядок. И вот дож (в то время не только светский правитель, но и функции первожреца исполнял в священных обрядах, вроде «обручения Венеции с морем»), персонаж с его святейшеством нынешним папой имеет портретное сходство, поручает двум авантюристам этого покровителя организовать. Попросту: добыть божественную реликвию, мощи какого-нибудь почитаемого христианского святого, чтоб поместить их в главный в Венеции собор.
Герои – на Арама с Гоги из наших грузинских анекдотов похожи! Определяют, что самые доступные мощи – это святого Марка, хранящиеся в Египте в Александрии – и отплывают туда под видом купцов. Египет тогда был под халифом багдадским, Александрия показана как город из «Тысячи и одной ночи», ну и, конечно, в процессе огромное количество типичного американского юмора типа «мордой в торт», простите, в грязь, а также разбойники, роковые восточные красотки, тиран-правитель, глупые стражники – это как можно было скрытно пробравшись в мечеть (в которой хранились мощи, замурованные в стену), мраморные плиты долбить кирками, затем извлечь святые останки и заделать стену как было, при бдящей страже у дверей? Однако же оказывается, что за мощами охотятся еще и какие-то ассасины – едва выйдя на улицу, бедные герои остаются чудом живы и без добычи. Далее эпическая погоня с бегом по крышам и прыжками через улицу, эффектные драки – причем если у врагов сабли и ножи, то у героев у одного кнут (с нашего Индианы Джонса утянули!), а у другого нунчаки (что скажет Юрка Смоленцев?). Не пойму, а зачем по крышам бегать, да еще и гробик с мощами перекидывать – по улице внизу Аллах запретил? Не догнали – но увидели, в каком доме воры скрылись. И на следующую ночь лезут туда.
Это штаб-квартира арабских ниндзя или германская казарма? Злодеи в невероятном количестве, или стоят навытяжку у каждой двери как оловянные солдатики, или маршируют строем, с обнаженными саблями на плече патрулируя территорию. А наши бравые герои резво прыгают из тени в тень, оставаясь незамеченными буквально под носом охраны, проникают в дом (а откуда они знали, где конкретно искать?), находят там гроб с мощами и тащат наружу. В последний момент их замечают, они удирают по улице (с здоровенным ящиком на плечах, от толпы ассасинов), успевают забежать в какую-то дверь – и попадают в руки еще каких-то воинов с саблями и копьями.
И тут появляется она  – голливудское кино и без женщины, так не бывает! Оказывается любимой дочкой местного правителя – а этот дом в городе ей для развлечений. Уверяет погоню, что тут никого нет, – а затем берет в оборот нашу парочку, кто вы такие и что тут делаете. Дальше минут на пять – монолог героев о преимуществе западной демократии, простите, о прекрасной жизни в далекой Венеции, которой нужен святой покровитель, чтобы так было и дальше – короче, вербовка наивной дуры… однако же верно подмечено, что «в мусульманский рай доступ только мужчинам-праведникам, ну а женщины куда попадут?» В итоге эта шахерезада, выслушав сказку (и вдобавок, еще и влюбившись с первого взгляда в старшего из героев), обещает помочь.
Еще полчаса приключений – и вот ящик на корабле, и герои тут, и принцесса, решившая выбрать свободный мир (простите, Венецию). И тут в порт входит целая армия стражников – строем, в блестящих доспехах (совершенно не аутентичных арабским того времени!), за кадром музыка, как надвигающаяся гроза. Поднимаются на борт, и – вы украли у нас святого? Если мы его счас найдем, с вас заживо кожу сдерут! Все обыскивают, вытаскивают ящик, открывают. В нем пусто!
Солдаты уходят. А где святой?! И тут красавица говорит, потупив очи, – простите, но пока эти шли сюда, я выбросила останки за борт. Чтобы вас не убили! Немая сцена, затем разрывание рубахи на груди и всматривание в воду за бортом. По жизни, если вам так это надо, думаю, вы бы и нырнуть могли, вряд ли здесь, у пристани, глубоко?
Но нет – дальше сцена «кто виноват», только морды друг другу еще не бьют, как обычно в их кино. И тут восточная принцесса говорит – если вам нужно привезти останки, то возьмите какие-нибудь другие. А я подтвержу, что это те самые, и никто не опровергнет!
Мелодрама – младший из героев: «Я пожертвую собой, а вы живите долго и счастливо» – ну как же, Голливуд и без соплей? Но красавица, ухмыльнувшись, говорит – зачем так, ведь кости есть кости? И показывает взглядом на… свиную тушу, висящую на камбузе! Это что, такое тролление – как мусульманка решила христианам подсунуть «нечистые» останки на роль святых мощей?
Ну и финал, хеппи-энд, как свиные кости торжественно замуровывают в главный собор Венеции – в котором дож лично венчает героя с принцессой. Ой, что-то мне эта мизансцена напоминает – надеюсь, Юрка со своей римлянкой на создателей кино не сильно обидятся?
В общем, веселый фильм – не зря провели время. И Тамаре понравился. Правда, в Италии он запрещен, как «святотатство». Юмор только, что в жизни было – не знаю насчет восточной принцессы и чьи кости, но реально библейский святой Марк при жизни к Венеции никогда и не приближался, и мощи его в том самом десятом веке два авантюриста на службе дожа, даже имена их сохранились для истории, Буоло и Рустико, как-то добыли в Александрии и доставили в Венецию, ну а дальше как в фильме. И святой, наверное, в гробу ворочается от того, что его уже посмертно, явочным порядком, заставили покровительствовать какому-то месту, которого он и не видел никогда.
А Голливуд изощряется… Весной их студия «Юниверсал» выпустила фильм «Кровавая страсть» – у нас шел под названием «И смерть не разлучит» – ограниченным показом (не только для Тех, Кому Надо, но и для публики, пришедшей на тематический просмотр параллельно с лекцией о кознях империализма); в Италии этот фильм был запрещен – сочли «бесовством» и оскорблением. Сюжет: война, партизаны-гарибальдийцы, итальянка-боец влюбляется в русского советника (и он и она, даже внешне на Юрку и Лючию похожи), а он оказывается вампиром – будто еще с битвы на Чудском озере у него с немцами счеты. Героиня, как истинная католичка, долго мучается угрызениями совести, что любит представителя нежити, и разрывается между желаниями: вбить в него кол или присоединиться к нему в греховной не-жизни – но в итоге соглашается, чтобы он ее укусил, попутно помогая ему расправиться с немецким жрецом из СС, который на «русского вампира» охотился – лучше с вампирами против немцев, чем наоборот! Ну и «темный хеппи-энд»: герой и героиня вместе убивают пленных немцев и пьют их кровь бокалами.
Или от другой их студии – «Кровавая королева» (это уже Ане досталось, после нашей львовской эпопеи). Приезжает в СССР американский археолог (образ с нашего Индианы списан, даже шляпа та же), раскапывать древние курганы на Западной Украине (а разве они там есть?). И случайно откапывает логово упыря – умудряется его прибить, сначала замотав кнутом, как лассо, а затем уже традиционно, осиновым колом. Так у упыря оказываются собратья, да еще и ужасное НКВД решает бедного археолога поймать и бросить в темницу, как американского шпиона. «Индиана», однако, убегает в лес, там встречает отряд УПА, которым командует девушка Олена, праправнучка самого Богдана Хмельницкого – и вся эта банда проникает на подземную базу «тех, кто приходит ночью», которые есть упыри, пошедшие на службу Сталину – и главой у них, а заодно и «куратором» от НКВД, Анна Ольшанская (тоже есть некое сходство, и днем на солнце лишь в шляпе с вуалью появляется). Вампиры сильнее и быстрее обычных людей, их даже очередь в упор или взрыв гранаты под ногами не убивает – но храбрые бандеровские «лыцари» с осиновыми кольями наперевес и горстями бросая серебро (от прикосновения которого упырь моментально вспыхивает и заживо сгорает) одерживают победу – хотя после сражения в живых остаются лишь археолог и украинка. Которые благополучно удирают в США – ну как же, их кино и без хеппи-энда? Но нет, после еще самый эпилог, в подвале НКВД на полу начерчена пентограмма, посреди обгорелые останки «Ольховской», по углам злобные чекисты приносят в жертву узников гулага, и поп восклицает: восстань, оживи! То есть зло не погибло – и еще продолжение снять могут!
Понятно, отчего вот этот фильм у нас даже в «ограниченный показ» не попал. И не дублировался – я его с их озвучкой смотрел. Должны же мы, «инквизиция», знать идеологическое оружие врага?
Домой пришли – ко мне. Тамара сразу на кухню: «Валечка, вы сегодня кушали?» Юншен, собака, ну что ж ты делаешь – там с двумя, а у меня после Маши и не было никого, а я ведь монашеского обета не принимал? А Тамарочка хлопочет и норовит поближе…
Ну, дальше ясно – в конце концов, оба взрослые люди. И напряжение снять – может, наконец забуду и Машу, и на кого она похожа была.
Эх, на войну бы мне, да нет… Тьфу, война-то есть – так не отпустят же?

Из доклада Джека Райана президенту США 

Русских очень трудно, если вообще возможно, завоевать. Однако их можно разложить идейно (см. под грифом «Горбачев»).
Потому пропаганда свободного мира (радиостанции, кино) обретает особую важность – как оружие. Использовать ту же технологию, что при общении с туземными царьками – показывая им преимущества цивилизованной жизни, которую они могут получить только служа нам.
Но важно также и второе направление. Применимое не только против СССР, но и против ортодоксов Католической церкви. Осмеяние идеалов – подчеркиваю, ни в коем случае не интеллектуальный спор и не обругивание, а показ в совершенно уничижительном виде. Святой – нет, мелкий мошенник. Святая – дешевая панельная шлюха. Вождь революции – недоумок, импотент, пациент «желтого дома». Особо подчеркиваю «мелкий», это важно! Величие может быть и у Властелина Тьмы – за которым, по той или иной причине, пойдет толпа. А мелкий неудачник – вообще не может стать силой, принимаемой в расчет.
Чтобы блюдо хотелось съесть, оно должно быть вкусным. Чтобы фильм или книга пользовались успехом, собрали большую аудиторию – они должны быть талантливыми, яркими, увлекательными. В этом отношении очень полезны конкурсы, премии – побуждающие авторов творить. Форма должна служить оберткой, в которую завернем отравленную конфету.
Яд которой не должен быть заметен. Идеальная подача – например, как некий фон, «между прочим», а потому принимаемый как есть. Вольтер, сочиняя антицерковный памфлет, грубо ошибся, обвинив Жанну д’Арк в скотоложестве – что вызвало шквал осуждения. Эффективнее было взять другую тему, причем заведомо привлекательную для толпы – например, воровство королевских фаворитов! – и как бы мельком упомянуть об этой черте Жанны как о доказанном, но малоизвестном факте, тем самым будто вводя читателя в клуб избранных, знающих больше, чем толпа. Ну а если в жизни интересующей нас личности и правда была какая-то неприятная деталь – следует ее раздуть с намеком, вот это подлинная сторона, а прочее – искусная маскировка. То же самое может быть применено при оценке событий – абсолютно во всем можно найти темное пятно. Которое можно подать как истинную суть объекта или явления с подходом: «Вы же умный человек, чтоб это понять?» Зрителю или читателю нравится лесть!
Пример – «Украсть святого», имеющий в основе подлинную историю двух венецианцев, которые вполне могли  привезти свиные кости вместо мощей святого. Снятый в легком приключенческом стиле, очень комфортном для зрителя – где есть все должное: отважные герои, омерзительные злодеи, любовь, драки и, конечно, хеппи-энд.
Также «Юниверсал» сейчас делает фильм про капитана Блада, героя Сабатини. Где зритель увидит, какие гнусные преступления во имя католического креста совершали в Новом Свете испанцы (показанные как полуживотные, ведомые самыми низкими инстинктами) и как благородные английские корсары защищали мирных американских поселенцев от этих кастильских тварей. Ожидается, что при успехе первого фильма будет продолжение, в стиле русского «Индианы Джонса».
Еще на той же студии мне дали возможность прочесть рукопись одного русского эмигранта, предварительное название «Расстрельное лето». Россия, 1918 год – и отважный офицер белой гвардии спасает свою невесту из лап чекистов, которые показаны такими негодяями, что даже Аль Капоне бы стошнило от омерзения. Проект кажется мне очень интересным – хотелось бы взглянуть, что будет в итоге.
И если те, кто просмотрит эти фильмы, станут меньше верить в свою коммунистическую или католическую идею – значит, наш труд не пропал зря.

Его святейшество Пий Двенадцатый 

«Глава Церкви летит в обитель всемирного зла, чтобы посадить на цепь красного зверя».
«Папа римский спешит выразить покорность коммунистическому дьяволу».
Заголовки иностранных газет. Вызывают мысли о справедливости божьей кары для таких, как месье Фаньер. Который, даже став паралитиком, не только не унял свой поганый язык, но принялся извергать еще больший поток грязи – и на коммунистов, и на Святой престол. Если бы можно было поступить с этим дешевым писакой так, как во времена Лютера с теми, кто посмел бы лишь заикнуться о «лжеисидоровых декреталиях»! Непогрешимость папы и его право говорить от лица всей Церкви – освящена веками, и никому не дозволено в этом усомниться!
Нет, папа не был коммунистом, боже упаси! Если бы в интересах Церкви было выступить против, если бы, например, в Рим по итогу Великой войны вошли американцы… Но взглянем правде в глаза: если большинству нашей паствы сейчас предложить выбор между верой Христовой и надеждой увидеть царство Божие не после смерти, а в жизни земной – далеко не факт, что Вера победит. Ну а в СССР после великой и славной Победы Сталина почитают не меньше чем святого, и спорить с этим не стоит даже пытаться; слава Господу, что в Москве не возражают против нашей заботы к тем немногим, кто еще пребывает в католической вере (на западных советских территориях). Конечно, если и в этой истории через тридцать лет будет Горбачев… тогда и посмотрим. Если Церковь сохранит силу, не подвергнется гниению либерализма – который сейчас более опасен для Святого престола, чем коммунизм!
Идея о созыве Второго Ватиканского собора посетила папу еще в 1948 году, тогда же была создана и подготовительная комиссия. Но окончательное решение, Собору быть, – было принято, когда Пий Двенадцатый узнал о будущем (и о возможном скором окончании своей земной жизни). Мир услышал об этом решении осенью 1953 года, и подготовка шла (как бы сказали советские) ударными темпами: было разослано почти три тысячи писем прелатам и аббатам, резиденциальным и титулярным епископам, нунциям, викариям и апостольским префектам, генеральным настоятелям братств и конгрегаций, а также богословским и юридическим факультетам католических университетов. Все они могли высказаться по той или иной проблеме – но темы для будущего обсуждения утверждали лично папа и узкий круг отобранным им лиц, чья верность святой вере (и консервативные взгляды) не вызывали сомнений.
Неожиданной помехой было внезапное ухудшение здоровья папы. В январе 1954 года глава Римско-католической церкви начал стремительно худеть, побледнел, его начали мучить бессоница и хроническая икота. Папский лейб-медик – врач Галеацци-Лизи, – попавший на столь высокий пост исключительно по дружбе с Пием Двенадцатым, проявлял вопиющую некомпетентность и только и мог, что прописывать пациенту чай с ромашкой и витамины. К счастью, на этот раз (в отличие от иной истории) высокопоставленный пациент был подготовлен к случившемуся заранее. Поэтому он сразу связался с советским правительством и попросил о помощи передовой советской медицины. Из дружественного СССР прибыла комиссия из самых компетентных врачей, в которую входил и небезызвестный Святослав Князев, ранее отслуживший на борту «той самой» таинственной подводной лодки «Моржиха»…
Светила советской медицины (приглашенные им на помощь врачи-итальянцы не решались оспаривать их мнения, а папский лейб-медик и вовсе принимал участие в консилиуме лишь как зритель) порекомендовали свои методы лечения, включавшие питье ледяной воды маленькими глотками и применение нескольких ультрасовременных советских лекарств. Состояние здоровья папы действительно вскоре улучшилось, кровоизлияния в желудок на сей раз удалось избежать, сон наладился, икота прошла. Также понтифика предупредили об опасности, связанной с подъемом и переноской тяжести – даже пришлось назначить специального человека, чтобы переносить книги и папки с документами.
Наконец, 29 июня 1954 года Второй Ватиканский собор был объявлен открытым. Первой (и главной) темой был решительный отпор «модернистам» и либералам – желание реформировать Церковь «в сторону от вековых христианских традиций», равно как и даже намеки на объединение с иными религиями, были объявлены ересью. В то же время подчеркивалось, что к православию это не относится и Святой престол не возражает против попыток проложить путь к единству с ним. Поскольку православные Церкви объявлялись «сестрами» Римско-католической, имеющими с ней общие традиции, духовное и богословское наследие, их молитвы и таинства получили «частичное признание благодатности». В отличие от протестантов – деятельность которых, как папа знал, всего через полвека приведет католическую Церковь к полному упадку и потере авторитета. Исключение было принято для немногих, признающих принцип рукоположения епископов – они также считались «частично признанными».
Были приняты декреты «О миссионерстве», «О пастырском служении епископов в Церкви», «О подготовке к священству» и декларации «О религиозной свободе», «О христианском воспитании» и «Об отношении к нехристианским религиям». Основные догматические и литургические традиции РКЦ признавались единственно верными и не подлежащими изменению. За немногими исключениями: так, в некоторых странах, где влияние РКЦ только начинало распространяться, было позволено использовать в богослужении местные языки наряду с латынью – но никак не вместо нее! Также разрешалось сохранять некоторые свои традиции тем церквям, которые вступили бы в унию с католической церковью. Все религии, кроме христианства, по-прежнему объявлялись ложными, а их последователи – заблуждающимися, была подтверждена ответственность иудеев за распятие Христа. В то же время РКЦ не возражала против сотрудничества с другими религиозными и нерелигиозными организациями в мирских делах, служащих общему благу, и даже одобрила это. Было вынесено решение о налаживании лучших отношений с православными Церквями и о необходимости усиления миссионерской деятельности Церкви, к которой теперь разрешалось привлекать и католиков-мирян. Признано ненужным вести эту деятельность в среде православных христиан, зато следовало усилить среди протестантов, мусульман, а также в Африке, Индии и Китае.
Усиливался контроль за моральным обликом пастырей Божьих. Скандалы по причине разврата и гомосексуализма священнослужителей и в прежние века были не самой лучшей страницей в истории Церкви, но теперь они и в будущем станут одной из мин под ее основами! А что в Канаде творилось – конечно, папа знал о неуместном рвении господина Дюплесси, но подлинным откровением была информация из будущего, что «даже много лет спустя люди на улице будут плеваться вслед католическим священникам» – что никак не могло быть терпимо! Скандала избежать не удалось и здесь – но в отличие от той истории, виновными оказались отдельные лица квебекской епархии, а никак не Святой престол, восстановивший справедливость. И впредь во избежание подобного церковному руководству всех уровней, вплоть до высшего, вменялось в обязанность немедленно проводить расследование всех подозрительных случаев, скрывать которые от вышестоящего взора запрещалось под страхом отлучения. Ну а деятельность епископов в таких ситуациях должна была расследоваться напрямую Ватиканом.
Была принята доктрина о «христианском социализме» – совмещение христианских и социалистических идей – что позволяло усилить влияние католиков в среде рабочих, крестьян и профсоюзов. Христианская демократия противопоставлялась либеральной демократии. Категорически не признавалась «свобода веры» для любых других религий наравне с собой (делая исключение лишь для православных Церквей) – а особенно для церквей и идеологий, «безнравственных» с точки зрения христианства. «Свободная пресса» западных стран подняла вой о «средневековом мракобесии» и «иудах, продавшихся коммунизму». Что было лишь подтверждением для папы – он делает все правильно!
Одновременно работала Верховная священная конгрегация Святой канцелярии, отделяя «овец от козлищ». До праздника Пасхи 1955 года все сторонники модернизма должны были уйти в отставку «по собственному желанию». Среди них были: иезуит Августин Беа, профессор в Папском Библейском институте в Риме и исповедник самого папы Пия Двенадцатого, итальянский кардинал и патриарх Венеции Анджело Ронкали (в иной истории ставший папой Иоанном Двадцать Третьим), архиепископ Милана Джованни Монтини (в иной истории ставший папой Павлом Шестым), немецкий кардинал и архиепископ Йозеф Фрингс, французский кардинал и епископ Лиенар, австрийский епископ Франц Кениг, голландский архиепископ Бернардус Алфринк, бельгийский епископ Лео Сюненс и ректор Миланской семинарии Джованни Коломбо. Ряд католических богословов, в работах которых обнаружили поддержку модернизма, Конгрегация принудила публично отречься от своих взглядов, а не согласных на это – отлучили от церкви. По миру прокатилась волна «чисток», в ходе которой все сочувствующие модернизму лишались своих постов, епархий и приходов, а наиболее «злостные» (коих, впрочем, было немного) – наказывались отлучением. Также, воспользовавшись удобным случаем, Пий Двенадцатый нанес удар по своей политической оппозиции – многие иерархи РКЦ в США, Канаде, Англии, Франции, Германии, Бельгии и Голландии лишились своих постов или были переведены в другие регионы, а на их место назначили верных папе представителей духовенства Италии, Испании и Латинской Америки.
Среди прочих был вынужден уйти в отставку «по собственному желанию» и неформальный лидер оппозиции, кардинал и архиепископ Нью-Йорка Фрэнсис Спеллман.
Френки, когда-то близкий друг – впрочем, даже теперь Пий Двенадцатый испытывал к нему уважение, как же можно впадать в грех лжи? – говорил о «равноудаленности» Святого престола от обеих доминирующих в мире политических сил – на деле же всячески старался оторвать Церковь от советского блока и не просто приблизить к западному, но и сделать его вассалом. И его не переубедила даже та последняя беседа – в которой папа поделился своими опасениями касаемо будущего разложения Церкви под влиянием модернизма и толерантности (не раскрывая источник сведений – согласно договоренности с советской стороной).
– Пусть так, – ответил Френки, – но это внутреннее дело Церкви, с которым мы можем разобраться сами. Подчинившись же коммунистам, мы через те же пятьдесят лет просто перестанем существовать. Ибо мы – конкурент коммунизму, на одном с ним поле. Сейчас Сталин намерен соблюдать договоренность и не посмеет нас тронуть – но будем ли мы нужны тем, кто сядет в Кремле после него? Когда большинство нашей паствы станет коммунистами и атеистами – зачем тогда им католическая вера? Нас даже не станут разгонять – а просто какой-нибудь мелкий чиновник в Москве подпишет приказ о нашем упразднении, – и толпа этого даже не заметит.
– Станут атеистами – десятки и сотни миллионов полуграмотных жителей Азии, Африки, Южной Америки? – усмехнулся Пий Двенадцатый. – Думаю, этого не случится даже при наших внуках и правнуках. Что ответил мне представитель православного патриарха по поводу ведения нами святой борьбы с мусульманской верой и соответствующей позиции РПЦ: «Поскольку в СССР живут десятки миллионов мусульман и обратить их всех в иную веру не стоит и мечтать…»
– Могу возразить, что точно так же в ГДР живет немало протестантов. Ни в коем случае не сочтите меня им сочувствующим – всего лишь отмечу, что в коммунистической Германии их статус мало отличается от сектантов в СССР: дозволены лишь немногие лояльные к власти, прочие же подвергаются гонениям и полицейским запретам.
– Не надо было им поддерживать штутградского висельника, – папа едва заметно поморщился, вспомнив, как его самого после ареста избивали эсэсовцы. – Эти еретики сами запятнали себя как враги веры. И их не так уж и много – а за нами будут десятки, сотни миллионов прихожан. Если этому не помешают либералы и обновленцы.
– Помешают чем? Если, наоборот, в лоно Церкви придут даже те, кто не вполне разделяет ее догматы. Разве это не увеличит ее паству?
– Тем, что они не будут сынами Церкви! Представьте, что сегодня мы бы объявили ими – всех мусульман, буддистов, кого там еще – при этом не требуя от них отречься от своих заблуждений. На бумаге число нашей паствы выросло бы – но сохранила бы при этом Церковь свою душу?
– А по-вашему, мы не должны приспосабливаться к изменениям, что произошли в мире за минувшие века?
– О каких изменениях ты говоришь, Френки? Церковь одобряет использование в своих целях – достижений научного прогресса. А что изменилось в душе человека за истекшие сто, пятьсот, тысячу лет? Или понятие добра и зла сегодня – не то, что прежде? И высшей целью нашей больше не является спасение невинных душ? Что-то я не вижу подобных изменений – в догматике и обрядах наших конкурентов. Следовательно, все побуждения «сблизиться» на деле являются нашей капитуляцией перед кознями того, чье имя не подобает произносить! И пока я жив и стою во главе нашей Матери-Церкви – я буду стоять на страже наших святых традиций. И чем более угрожающ брошенный нам вызов – тем священней будет эта борьба!
– Уж не метишь ли ты в святые, мой друг?
– Кто может знать, как его подвиг оценят потомки? Однако не забывайся, Френки – даже для тебя я «ваше святейшество». И я позволю себе спросить тебя, – тут в голосе Пия Двенадцатого послышался металл, – следует ли понимать, что ты подвергаешь сомнению мое  мнение?
– О нет, ваше святейшество, я не посягаю на принцип непогрешимости… А всего лишь желаю смиренно напомнить, что потомки могут оценить вашу деятельность по-иному. В свете того, что под вашей рукой Святая церковь потеряет благоволение некоторых политических кругов и даже могущественных держав. Что никак не может не сказаться на ее авторитете!
– Пока что я вижу, что следование тому, что хотят от нас те, о ком ты говоришь, подорвет авторитет и влияние Церкви гораздо сильнее и быстрее. Я тебя услышал, Френки, – и остаюсь при своем мнении. Искренне желаю, чтобы ты изменил свое – пока не стало поздно.
Френки, Френки… Ты всегда был вольнодумцем. Умение мыслить самостоятельно – ценное качество, но не тогда, когда вызывает сомнение в авторитете! И ты слишком погряз в мирском – сколько осело на твоем личном счете, за твое усердие, от лиц, что стоят за тобой? Потому ты также сделал свой выбор – неделю назад, в Атланте, штат Джорджия, США, во главе сборища, объявившего о создании Истинной христианско-католической церкви – куда вошли многие из тех, кого отлучил Собор, еще американская «военная церковь», еще несколько квебекских приходов в полном составе и куча такой швали, о которой и приличных слов нет! По тому же подобию, как после большевистской революции в России убежавшие за границу священнослужители РПЦ основали «Русскую православную церковь за рубежом», подвергнув проклятию тех, кто принял коммунистическую власть. Кстати, судьба этой «церкви» была печальна: самая благоразумная (и не запятнавшая себя сотрудничеством с нацистами) часть ее служителей после завершения Великой войны поспешила переметнуться назад к московскому патриархату, с прочими, кто имел неосторожность оказаться на территории, занятой русскими, НКВД обошлось весьма сурово (и на взгляд папы, справедливо), уцелели лишь те, кто успел сбежать за океан или уже находился там. Причем в Атланте на том самом лжесоборе присутствовала и делегация этих схизматиков – что ж, предатели есть предатели, не зря же Данте поместил их в самые глубинные круги ада! И такая природа человеческая – даже там, при выборе главы, едва не разгорелась безобразная склока; однако Френки открыто заявил: если не выберут его, не будет и денег.
– К тому же я – епископ Католической церкви, занимавший в ней не последний пост. Как и некоторые здесь присутствующие джентльмены. Посему места кардиналов и епископов также можно считать занятыми. Ну а всем прочим – воздастся по их усердию!
Что ж, это следовало бы ожидать – наивно было надеяться, что отставленные фигуры мирно уйдут на покое писать мемуары! А уж когда в игре большие деньги и интерес персон с Уолл-стрит – результат был известен заранее. Френки, Френки – может, и надо было тебе (и еще кое-кому) «несчастный случай» устроить, как мне предлагали? Сентиментальным становлюсь, не иначе, – раз не дозволил, ради прежней дружбы. И все-таки оставалась крохотная надежда, что не станешь ты так усердно подлаживаться под американских богачей. Но ты все ж решился – что ж, теперь на войне как на войне! Тем более что ваша «церковь» основным полем деятельности выбрала нашу исконную территорию, Западное полушарие к югу от Рио-Гранде (и еще Вьетнам – но там у нас намечается своя очень хорошая игра) – заявив во всеуслышание:
– Сравните могущество и уровень богатства США и Канады – со странами Латинской Америки. С теми, где влияние Римской церкви было велико – насколько пагубным оно оказалось для этих стран и народов. Которые изначально имели и большее число населения, и более благоприятный климат – но бездарно растратили этот дар, вместо того чтобы трудиться во славу Господню и преумножать свое богатство.
Первым уже успели отреагировать американские цепные песики – Сомоса, Армас, Трухильо и им подобные. До официального объявления Римской церкви вне закона не дошло (попробовали бы!), но были уже несколько случаев, когда служители храмов получали угрозы, и даже совсем вопиющее, когда банды «возмущенного народа» врывались в церкви, оскорбляли и даже избивали клириков и мирян – а полиция бездействовала. В самих же США католическая община (в большинстве состоявшая из ирландцев) немногочисленна, но достаточно влиятельна – но в южных штатах там еще до Собора злоба белых расистов обрушилась на негритянские церкви; город Бирмингем в Алабаме даже иные американские газеты окрестили «бомбингемом», после нескольких взрывов с большим числом жертв – факт, что пострадавшие чернокожие исповедовали (подобно большинству американских негров) не католичество, а протестантство, никого не волновал. Святой престол выступил с резкой отповедью, заклеймив святотавцев как преступников и еретиков. Но поможет ли слово – против пуль?
Сталину в этом отношении легче. Когда саудовские власти посмели бросить в тюрьму паломников из СССР – советские войска в Ираке были приведены в полную боеготовность, выдвинулись к границе Саудовской Аравии, и королю Абдул-Азизу был предъявлен ультиматум: или он немедленно освобождает советских граждан, платит компенсацию и приносит официальные извинения, или Советы займут нефтеносные территории на северо-востоке. Армия королевства не могла даже и думать об успешной войне с СССР, и Британия (гарант безопасности молодого арабского государства, имевшая на его территории свои военные базы) также не желала воевать с русскими из-за нескольких паломников (а тем более нести убытки от недопоставок нефти), так что королю было рекомендовано уступить – огорчение было столь велико, что уже престарелый Абдул-Азиз скоропостижно умер. На трон сел его сын Сауд – при котором не было ни единого случая, чтобы паломники из СССР терпели хоть какое-то угнетение. Сталину легче – не только из-за наличия огромной военной силы, но потому, что зона его жизненных интересов лежит вблизи от советских границ. Или уже не только вблизи?
Сталин заметно сдал, постарел. В этом году ему исполнилось семьдесят шесть – но папа знал, что русский вождь по-прежнему единолично решает важные политические вопросы. Интересно, догадывается ли он, по какой причине эта встреча понадобилась главе Католической церкви? Уж точно не затем, чтобы «доложить о результатах Собора», как будут изощряться иные писаки, – да и протоколы тех заседаний ложились на стол Сталина в тот же день или чуть позже.
Приветствия, приличествующие встрече столь высоких особ, короткая беседа о здоровье, упоминание иных известных тем. И, наконец, тот самый вопрос:
– Господин генералиссимус, – Пий Двенадцатый обращался к Сталину по его воинскому званию, – Святой престол очень интересуют ваши планы относительно известного вам молодого человека из Аргентины. Вы не находите, что если вы готовите его в апостолы и собираетесь запустить на наше поле, то мы должны как минимум о том знать?
Сталин мгновение промолчал, смотря на наместника Бога на земле изучающим взглядом. Затем произнес:
– Война. Объявленная не только нам, но и вам. Вы, конечно, знаете, что в Атланте с большой помпой и освещением в американских газетах уже открылся первый храм новой Церкви? Где священнослужитель, облаченный не в ризу, а в обычный костюм, проповедовал не на латыни, а на английском, под звуки не псалмов, а рок-джаза. Тут же продавали, чем собравшаяся толпа могла утолить жажду и закусить. Не хватало лишь выступления клоунов – но подождите, скоро будет и это, ведь «прихожан надо развлекать, чтобы им было интересно».
– Гнусный шабаш! – ответил Пий Двенадцатый. – Но знаете, я считаю, что это даже хорошо – то, что наши враги сразу показали себя во всей красе. Пусть лучше нарыв будет быстро и болезненно вскрыт с выходом отвратительного гноя, чем остается скрытым, распространяя гниль и заразу по всему телу Церкви. Этот нарыв созрел давно, и гнилую ветвь следовало отсечь. А благодаря поспешности наших общих врагов весь католический мир теперь воочию видит, от чего мы уберегли его этой операцией. Ныне раскольники вынуждены были открыто вступить на путь ереси и борьбы – что ж, наша Церковь видела множество ересей. И знает, как с ними бороться.
– Ну, последнее столкновение католиков с такой ересью – Реформацией, мягко говоря, закончилось для нее вовсе не победой, – заметил Сталин. – Несмотря на все задействованные ресурсы – которых сейчас в вашем распоряжении куда меньше, и весьма печальные последствия для всей Европы… Поскольку и ресурсы противника тоже оказались весьма велики. Ваше святейшество, в иной истории подобные новшества появились в церквях США и Европы гораздо позже. И быстро получили широкое распространение, как эпидемия чумы. При том что там и тогда не было замечено столь явной поддержки этих веяний от правящих кругов и финансовых элит Запада. Которые хорошо знают, что такое пропаганда – ведь еще одиннадцать лет назад, когда мы вели войну с германским нацизмом, среди простого народа США и Англии была велика искренняя симпатия к нашей стране – и что осталось от нее сегодня?
– Что ж, тут я вполне могу признать, что именно наши решительные действия на Втором Ватиканском соборе, наложившиеся на ваше противостояние с США, привели к тому, что еретики столь стремительно радикализовались.  Однако в итоге и это будет только к лучшему – среди их руководителей есть и люди, ранее достаточно уважаемые среди католиков, а теперь они навсегда испортили свою репутацию поддержкой этого начавшегося в США шабаша. Мало того, и вся наша паства воочию увидела, к чему хотели привести Церковь эти «сторонники новизны». Кстати говоря, среди паствы мы сейчас распространяем полученные от вас сведения о положении, которое наступило в католической и протестантских церквях в ваше время – не раскрывая, разумеется, источника, просто под видом прогнозов будущего еретических церквей в ходе проповедей. Если это их будущее останется таким же, как и в вашем мире, то наша паства воочию убедится в мудрости нашей Матери-Церкви и верности ее предсказаний. А пока это помогает создать весьма неприглядный образ наших общих противников.
– Но ведь и эти противники тоже не собираются сидеть сложа руки. Они будут поливать грязью вас, начиная с истоков – известно, что ряд известных и небесталанных писателей, журналистов, голливудских киносценаристов и университетских профессоров получили заказ на создание образа Римской церкви как оплота мракобесия, врага прогресса и покровителя самых ужасных преступлений.
– Я видел их «последние достижения» на этой ниве, – поморщился папа. – Мерзкое святотатство. Но наши враги, мнящие себя очень хитрыми и умными, не понимают, что подобная пропаганда будет бумерангом бить и по их еретической церкви, и по их союзникам протестантам, а в итоге – начнет разрушать фундамент самой нравственности американского народа, как это произошло в вашей эпохе. Причем их усилия в борьбе с нами и за «свободу, демократию, толерантность и мультикультурализм» – лишь ускорят этот процесс. США сгниют изнутри и превратятся в страну извращенцев. А нам с вами – самое главное будет при этом сберечь и укрепить здоровый нравственный облик нашей с вами паствы – ведь несмотря на некоторые различия, сами взгляды на нравственность у нас весьма схожи. Их пропаганде мы противопоставим свою.
– Враги могут не ограничиться лишь пропагандой, – заметил Сталин. – Все может стать еще хуже и страшнее. Скоро вы увидите и священников, распятых на дверях храма, – и никто не будет искать «неизвестных бандитов», виновных в этом. Увидите и епископов, застреленных среди дня на ступенях столичного собора – как там это случилось в Сальвадоре в 1981 году. Это при том, что в том варианте истории не было церковного раскола – здесь все будет намного жестче и кровавей.
– Что ж… – вздохнул папа. – Не сочтите меня циником, но истинное христианство лишь духовно крепло во время былых гонений на него. А мученики после своей смерти и прославления становились путеводными звездами народов и вели их к небесам лучше, чем при жизни. К тому же кто предупрежден, тот вооружен, и наши враги тоже будут очень огорчены и удивлены, вздумай они перейти к столь радикальным мерам. Но все-таки, зачем вам нужен молодой Гевара?
– Сведения оттуда , – сказал Сталин, – при ознакомлении с которыми любой гражданин СССР предварительно дал бы письменное обязательство хранить секрет, под страхом самой суровой кары. Ну а вам, ваше святейшество, достаточно дать клятву. С учетом моего слова – что эта тайна никак не направлена против Римской церкви.
– Кровью расписаться не потребуете? – Пий Двенадцатый позволил себе улыбнуться. – Даю вам клятву именем Святого престола и власти, дарованной мне Господом.
Папа уже слышал от своего посла, отца Серхио, об этой технике из будущего, «папка или чемоданчик», что позволяет показывать текст, изображения, даже кино. Но интересно было увидеть самому. А ведь вряд ли этот прибор постоянно лежит у Сталина в шкафу – да и найти на нем нужное тоже, наверное, не дело нескольких секунд, если там и правда может храниться в памяти столько же, сколько в библиотеке Ватикана? Значит, Сталин знал, с чем едет к нему гость из Рима – если подготовился к встрече?
– Этого человека будут помнить и в следующем столетии, – русский вождь комментировал увиденное на экране, – с именем его, с его портретом на плакатах люди будут выступать против власти капитала. Здесь он пока еще ничего не совершил – но через пару лет, если совместить даты, он станет одним из вождей первой социалистической революции в одной из латиноамериканских стран. Затем, оставив товарищей строить коммунизм в той стране, он поспешит делать революцию в другом месте, и в третьем – и погибнет еще молодым, мученической смертью, не успев совершить многого. Здесь же мы хотим, чтобы он все успел. Ради нашей и вашей победы.
– Значит, экспорт коммунизма? Ну а какой интерес в деяниях этого человека для нашей Церкви?
– Согласитесь, ваше святейшество, что нам будет трудно управлять, например, Гватемалой или Боливией, из Москвы. Зато в том регионе сильны позиции Римской церкви. Пока сильны – пока туда «атлантисты» не добрались. И разве вы на своем Соборе не говорили о «христианском социализме»? Именно его и придется там строить – поскольку сознательного пролетариата в тех странах в значимом числе нет. Как и сколько-то сильных коммунистических партий.
– И вы собираетесь продвинуть этого Гевару на епископское место? Подобно тому, как сделали Ли Юншена – «величайшим и победоносным полководцем Китая»?
– Нет, принятие сана Гевару не ждет. Римская церковь очень влиятельна в латиноамериканском регионе – но у нее отсутствует один очень полезный инструмент. Своя армия.
– Наша армия – это миллионы и десятки миллионов верящих в Господа. Ну и вам, конечно, известно про такие наши службы, как Опус Деи и Священная Конгрегация?
– Святая инквизиция, хотите вы сказать? Равно как и жандармерия Ватикана. Однако же это слишком узкий инструмент – скорее аналог разведки, контрразведки и тайной полиции, чем собственно войска. Что до миллионов верующих – то у нас еще в царские времена был спор с меньшевиками касаемо подготовки к будущей революции. Если мы, большевики, утверждали, что для победы надо вооружить народ – включая создание тайных боевых организаций, – то меньшевистский лозунг был «не вооружать народ, а вооружать народ пропагандой жгучей необходимости вооружаться». То есть никаких организаций не нужно – достаточно лишь обеспечить стихийный гнев восставших, которые сами добудут себе оружие где придется. История показала, что правы были – мы.
– То есть вы хотите создать что-то вроде боевого Интернационала? Во главе которого встанет этот ваш Че Гевара. Кстати, а отчего «Че»?
– Считается, что это было его любимое междометие – ставшее его прозвищем. Да, вы поняли верно. Каждый может принести максимальную пользу на своем месте. И если товарищ Че предпочел креслу народного президента или министра дело творца революций – значит, быть ему грозой и ниспровергателем американских «горилл». Сделать с Латинской Америкой то, что удалось Боливару. А мы – поддержим.
– Ну, тот Боливар не победил бы тогда без английских денег и английского оружия. Однако, я надеюсь, ваш протеже сыграет роль именно Боливара, а не Пол Пота?
– Цель его паломничества в СССР – научить именно нашему социализму, а не троцкистской ереси. И мы очень заинтересованы, чтобы он усвоил урок.
– Что ж, мне остается лишь одобрить, – Пий Двенадцатый хорошо знал русский принцип «если не можешь отменить, то возглавь», – с одним дополнением. Раз вы согласны, что это наше общее предприятие, то будет справедливым, если к этому «апостолу с автоматом» будет приставлен и достойный пастырь нашей Церкви – подобно тому, как известный вам отец Серхио исполнял эту обязанность на территории гарибальдийцев, одиннадцать лет назад. Разумеется, он не будет посвящен в тайну будущего – ему довольно знать лишь свою непосредственную задачу. Быть духовным наставником – чтобы товарищ Че Гевара не сбился с истинного пути. Да, а какую роль вы отводите его матери – неужели тоже бегать по лесу с автоматом?
– Такой почтенной сеньоре? Мы полагаем, что ей больше подойдет работа по продвижению христианского социализма в своей стране, Аргентине.

Из сборника «Мы выполняли интернациональный долг». М., 1984 (альт-ист) 

Летом пятьдесят пятого я состоял в должности второго секретаря посольства СССР в Каире.
Ближний Восток – это такое место, где покоя не бывает. Библейские места, где смешались множество разных народов, вер, культур – относящихся друг к другу вовсе не дружески. Нередко все это прорывалось, событиями кровавыми – большой пожар был в тридцать шестом, незатушенные угли которого тлели до начала войны, в сорок третьем была немецкая оккупация – короткая, но жестокая, ситуация на грани войны была в пятьдесят третьем. Англичане, прежние хозяева, сохраняли в Египте достаточное влияние – но хорошо умели переводить ответственность на местных в части грязных дел; провокации против граждан СССР и стран социалистического лагеря были тут не редкостью.
Что советские граждане делали в Египте? Во-первых, в пятьдесят первом и пятьдесят четвертом здесь работали экспедиции Академии наук СССР, полезные связи были у наших ученых с Каирским музеем, по договору с египетскими властями там стажировались выпускники Восточного факультета ЛГУ. Во-вторых, через Суэцкий канал проходил морской путь на наш Дальний Восток, и суда под флагом СССР были нередкими гостями в порту Александрии. В-третьих, наличествовали и торговые интересы, хотя и не слишком значительные. Так что нашему посольству в Каире и консульству в Александрии не приходилось жаловаться на недостаток работы. Советских людей в Египте не любили – но уважали. Поскольку авторитет нашей страны в мире после Победы был очень высок.
Что представлял собой Египет? В фильмах про Индиану Джонса атмосфера передана достаточно достоверно. Феодальная монархия, где внешние атрибуты современности сочетались с отсталым общественным устройством. Роскошь знати, закрепившей за собой все «хлебные» места, при крайней нищете и безграмотности простого народа. Европейского вида дворцы богачей, блеск витрин и огни рекламы – и глиняный муравейник на окраинах, не изменившийся с времен Салах-ад-Дина. Господа и дамы, выходящие из «ролс-ройсов», – и обилие нищих калек. Формально светское государство – но христиане-копты (считающие себя потомками древних египтян) обязаны носить на одежде особые знаки, как евреи в гитлеровском рейхе, и ограничены в правах, подобно неграм в США.
Приходилось мне видеть и короля Фарука. Впечатления государственного деятеля он не производил – зато мне запомнилось, как он с искренним любопытством спрашивал об особенностях русской кухни. Внешне (и по поведению, и манере одеваться) был похож на одного из Толстяков из сказки Олеши. Роль французского рантье (которым он закончил свой жизненный путь через десять лет) подходила ему гораздо больше, чем трон правителя.
23 июля, когда арабские армии вторглись в Израиль, в посольство пришел приказ из Москвы обеспечить безопасность советских граждан. Кого-то мы успели поместить на советские суда, выходящие из Александрии, – но таких людей было мало, даже среди членов семей. Многие отказывались бросать свою работу или своих близких – вспоминая, что даже в пятьдесят третьем никто не решался тронуть наших мирных граждан на египетской территории. Первые дни кризиса казалось, что и сейчас будет так.
В ночь на 30 июля в Каире было очень неспокойно. По улицам ездили военные машины, иногда даже была слышна стрельба. Утром следующего дня посольство было окружено солдатами, командовавший ими офицер назвался «представителем революционного правительства» и заявил, что мы должны «ради нашей безопасности» проследовать туда, куда нам укажут. Наш протест был оставлен без внимания – после чего египетские солдаты ворвались в посольство и стали сгонять всех в холл, не дозволяя взять вещи. При этом был жестоко избит шифровальщик Агатов, успевший (пока ломали дверь секретной части) уничтожить документы и шифры.
Нас отвезли в старую крепость, превращенную в тюрьму. Там кроме нас оказались и другие граждане СССР и стран социализма, а также евреи (без различия гражданства). Нас держали в переполненных камерах, без медицинской помощи и почти без еды. Охрана была местной – но некоторых из нас вызывали на допрос, где присутствовали люди европейского вида, говорящие по-русски, они предлагали нам «помощь» в обмен на предательство – угрожая, что при отказе мы просто исчезнем, «эти дикие арабы вас в рабство продадут саудитам». И так было десять дней!
В первые дни наши египетская стража вела себя нагло, говоря, что «арабский лев генерал Рахмани не боится ни вашего Сталина, ни самого шайтана». Затем их храбрости поубавилось, а в последний день охрана нашей тюрьмы просто исчезла – нас освободили французские военные, даже сопроводив до здания посольства (разграбленного и сильно загаженного). От них мы и узнали о всех событиях за эти десять дней – и о нашей победе. И о том, что в Египте сейчас вообще нет законной власти – так как большая часть «революционной хунты» во главе с Рахмани поспешила сбежать, вслед за королем Фаруком.

Абу Мусса, вождь «Воинов джихада». 

2 августа 1955-го 
В этом мире нет верности – есть сила. Сильного, кто может покарать за измену, – не предают. Слабого же – предадут все. Оттого – если тебя предали, надо не обижаться, а мстить!
Король Фарук, эта проклятая жирная свинья, – он с самого начала смотрел на палестинцев как на расходный материал, не имеющий своей воли. Истребовал три тысячи лучших «воинов джихада» в пополнение армии вторжения – не отдельной частью, а пушечным мясом включив в состав полков. Где эти герои теперь – смотрят на нас из райских кущ Аллаха, приняв смерть от русских безбожников? Оставшиеся шесть тысяч, легко вооруженных, теперь должны останавливать русские танки – чтобы эти предатели (слава Аллаху, совершившие хотя бы одно богоугодное дело, свергнув короля) успели сбежать. Их примут на борт корабли чужих эскадр – но там не найдется места для него, Абу Муссы, и его фидаинов.
Но даже маленькая слабая змейка – ужалив, может убить льва.
И придет Страшный суд, и станут города пеплом, а вода и песок ядом. И умрут многие.
Но спасутся истинные праведники. И они после заселят землю, очищенную от скверны.
Придется лишь потерпеть какое-то время тут, в пустыне – подальше от Каира, который завтра может сгореть в атомном огне.
Этот военный городок построили еще британцы во время своего владычества. После сюда вселилась армия суверенного Египта. А этим летом здесь разместились штаб, узел связи и тыловые службы Второй дивизии КМП США. Но часть территории оставалась и за египетскими военными: ведь это недемократично – вышвыривать вон союзников? К тому же гости заняли здания, построенные по-европейски, – а грязные сараи можно и аборигенам позволить использовать. Тем более что располагались там какие-то склады – и американские интенданты быстро нашли общий язык с местными коллегами.
Египет не Вьетнам – тут еще не было ни единого нападения на американских военных. Потому военный грузовик американской марки, но с номером египетской армии не привлек ничьего внимания. Даже когда остановился в полусотне метров от штаба – где в этот час находилось почти все командование дивизии (о чем не было секрета от местных). Водитель, в египетской военной форме с погонами сержанта, повернул выключатель, дополнительно вделанный в приборную доску.
Ему сказали, что после этого у него будет две минуты, чтобы убежать подальше. Зато его родная Палестина будет свободной! И его родители, убитые проклятыми евреями, будут отомщены – а сам он вернется в свой дом под Хевроном, который построил еще прадед – а если дома уже нет, то построит новый, заставит евреев камни таскать! Женится, заведет детей, и будет жить на своей земле, свободным человеком.
Он не успел ничего понять. Четыре тонны тротила в кузове разнесли грузовик на мелкие осколки. Здание штаба снесло как карточный домик, из находившихся там не выжил никто. За сто метров вокруг не осталось ни одного строения, стекла вылетели по всему городку. Погибло 197 американцев, свыше трехсот было ранено. Причем значительной частью пострадавших были офицеры.
А праведник – должен благодарить пославших его, за то, что они вместо постылой земной жизни сразу выписали ему билет в рай.
Откуда взялись грузовик и взрывчатка? Смешной вопрос, с учетом продажности египетских интендантов!
В этот же день в Каире неизвестные разбросали листовки с подписью «Красная армия Свободного Египта». С призывом – бей американцев, за Сталина, за коммунизм.

Из книги «Тайны истории ХХ века». М., 1975 (альт-ист). 

Кто стоял за взрывом в Каире, едва не вызвавшим Третью мировую войну?
По официально признанной версии, единственным виновным был палестинский лидер Абу Мусса с его непомерными амбициями – разозленный непоследовательностью и нерешительностью своих покровителей и жаждущий, чтобы США открыто вступили в войну за свободу Палестины.
Однако странно, что он (имеющий богатый повстанческий опыт) не понимал, что для разведок великих держав установить подлинного виновника будет не столь сложной задачей – что в итоге и произошло. Особенно с учетом продажности своего собственного окружения – пронизанного чужими агентами (нередко двойными и тройными). Но, может, в этом и есть ответ?
Установлено, что вождь «Воинов джихада» принял решение атаковать американцев после тайной встречи с неким неустановленным лицом, произошедшей 26 июля. Абу Мусса «был гениальный тактик – но не стратег», а значит, некая третья сторона вполне могла побудить его совершить то, что он сделал – пообещав какие-то преференции. Эту тайну он унес с собой в могилу – но попробуем предположить, кому был выгоден тот теракт?
СССР? Но так ли нужна была Сталину новая мировая война в тот момент? А ведь велика была вероятность, что американцы, обозленные потерями, в этот раз пойдут до конца! Также – советская политика, что «страна должна знать своих героев»; сегодня мы знаем многое касаемо вьетнамских, китайских, кубинских, африканских событий – с подробностями и именами. Но про тот случай – полное молчание!
«Ястребы» из США? По аналогии с тем, как в 1898 году в Гаване американскими тайными агентами был взорван броненосец ВМФ США «Мэн» – что стало поводом для маленькой победоносной войны, присоединившей к сфере американского влияния Кубу и Филиппины, ну а гибель сотен американских военнослужащих – это издержки. Однако надо быть очень недалеким человеком, чтобы не видеть разницы между Испанией 1898 года и СССР 1955-го. Хотя надо заметить, что в американском истеблишменте уже тогда становилось популярным «лучше мертвым, чем красным» – и что «дальше будет лишь хуже, так что если хотим воевать, надо воевать сейчас». Считается, что таких буйных даже в Вашингтоне старались не подпускать к принятию решений – но если это правило дало сбой?
Англия или Франция? Для них не были секретом американские планы про Зону Суэцкого канала – которые очень не нравились в Лондоне и Париже. Не в силах спорить с США напрямую, эти страны вполне могли втайне вредить своему союзнику, тормозя и парализуя его инициативы (и примеры тому есть, хотя и не столь радикальные). Третья мировая была бы для этих стран катастрофой – но если, например, британские аналитики просчитали, что США не решатся, а СССР не отступит? Тогда – то, что вышло в итоге, стало бы для них вполне приемлемым вариантом.
Ортодоксальные круги Израиля? Те, кто смотрел на существование светского  государства Израиль – примерно так же, как апологет мировой революции Троцкий на построение социализма в отдельной стране. Которые даже в кнессете не стеснялись призывать к «огню, падшему на головы грешников». Кто считал, что Израиль слишком советизирован и недостаточно теократичен. Уже после той войны выяснилось, что связи с джихадистами эти ультрасионисты имели – как раз на почве ненависти к Израилю и СССР. Пожалуй, они приветствовали бы и атомную войну, и Бомбы, упавшие на Иерусалим и Тель-Авив. Однако пока нет никаких конкретных доказательств их причастности.
Наконец, следует упомянуть и версию, которую выдвинул Эмиль Маршан, известный историк «левых» партий и движений. На 1950-е годы пришелся подъем ультракоммунистических взглядов – сторонники которых считали СССР и социалистический лагерь «предавшим идеалы, обуржуазившимся и обюрократившимся». Наиболее известными представителями этой стороны были Пол Пот в Камбодже и французские «ультра» 1953 года – но отдельные группы, секты, подпольные организации возникали спонтанно во многих странах, включая СССР (львовские события 1953 года и процесс в Москве). «Молодая гвардия», знаменитый роман Фадеева, переведенный на многие языки, дал неожиданную поросль в мировом масштабе: «Если ты не согласен с существующим порядком – то организуйся и сражайся». В Египте, при всей его отсталости, уже существовала прослойка интеллигенции (и студентов), среди которых встречались сторонники крайне радикальных взглядов. Потому «Красная армия Свободного Египта» могла и не быть мифом – а просто состоять буквально из единиц, сумевших осуществить единственное дело. Ну а переговоры Абу Муссы с кем-то – были просто совпадением.
Ясно одно. Обеспечение безопасности на базе США вблизи Каира было поставлено безобразно. Вкупе же с множеством интересов навредить американцам это создало опаснейшую ситуацию, способную взорваться от малейшей искры. Что и случилось!

Вашингтон, Белый дом. 2 августа 1955-го. Присутствуют президент Эйзенхайэр, госсекретарь и председатель Комитета начальников штабов 

П. – Итак, джентльмены, это уже переходит все границы! В очередной раз погибли американцы, принесшие присягу нашей великой стране! Если мы и сейчас не отреагируем, о нас завтра во всем мире будут ноги вытирать! Причем даже не русские – а всякие арабы!
Г. – Айк, надо ли понимать, что мы намерены начать атомную войну? Поскольку русских иначе не остановить. И этот осел Рахмани сделал все, чтоб взбесить медведя – после газовой атаки, а теперь и взятия заложников, Сталин имеет полное право сказать то же, что Тедди Рузвельт полвека назад: «Я желаю получить своих граждан живыми – или Рахмани мертвым».
КНШ. – Вчера передовые отряды русских уже вышли к каналу. Армии Мувави больше нет, где-то в пустыне Негев добивают и вылавливают ее ошметки. Всю территорию к востоку от канала следует считать потерянной, отобрать ее назад некому и нечем.
Г. – Простите, но чем там занята наша морская пехота? «Лучшие солдаты мира»!
КНШ. – Вторая дивизия держит оборону по каналу. Вы всерьез предлагаете ей вступить в встречный маневренный бой с парой русских танковых корпусов? Разведка уже установила на египетском театре минимум двенадцать советских дивизий! Плюс одна дивизия ГДР, и израильская армия наконец отмобилизовалась, а это еще три дивизии. При том что у противника как минимум равенство в воздухе. А главное, его возможности усилить свою наземную и воздушную группировку намного превосходят наши.
Г. – Однако пока там все не так плохо? И есть ведь наши союзники – Иордания, саудиты. Да и Турция нам что-то обещала!
КНШ. – На месте турок я бы сейчас боялся даже чихнуть в сторону русских! Иорданцы после торжественной порки, которую им устроила русская авиация, также совершенно не желают воевать. Пока наличествует оперативная пауза – русским надо подтянуть к каналу главные силы и тылы, наладить коммуникации, пополнить запасы. Это вопрос нескольких дней – по истечении которых я очень не позавидую нашим парням на канале. Одна дивизия, даже первоклассная, но растянутая на фронте в шестьдесят миль, и неполного состава, что-то надо было ведь и на поддержание порядка в Каире оставить – против десятка русских? Тем, кого после прогонят по Иерусалиму, как по Пекину пять лет назад, – еще очень повезет!
П. – Я желал бы услышать от вас конструктивные предложения, а не пораженческие мысли.
КНШ. – Простите, но вы требуете от меня придумать, как с одной дивизией разбить шестнадцать.
П. – вместе с египетской армией, оснащение которой обошлось американскому налогоплательщику в круглую сумму.
КНШ. – Лучшую часть этой «армии» русские уже раздавили, не слишком утомясь. А боеспособность оставшихся, судя по моей информации, не выше чем у китайцев в Циндао пять лет назад. Отчего-то лишь у красных выходит формировать из своих «сипаев» боеспособные войска.
Г. – Без политических выводов! Короче – что наши армия и флот могут сделать, чтобы показать всему миру, что нашу страну еще рано списывать со счетов? Что мы пока еще большой кусок «жизненной закваски»!
КНШ. – Чисто теоретически. На «Мидуэе» и «Иводзиме» почти сотня Бомб. Хватит, чтобы остановить русское наступление. Однако более чем вероятно, что Сталин тоже не останется в долгу – а ответит, как пять лет назад. И вне зависимости от того, начнется ли Третья мировая война, – мы теряем средиземноморскую эскадру, Вторую дивизию МП и, конечно, Египет и канал.
П. – А обеспечить гарантированную победу в новой мировой войне наши вооруженные силы не могут. Даже если наш друг Райан не прав относительно возможного вмешательства еще одной стороны…
КНШ – Предпочитаю не верить в «зеленых человечков», а также в гостей из иного времени и прочую чертовщину. Пока не увижу своими глазами.
П. – Когда и если увидите, будет уже поздно. Первые данные исследований Йеллоустоуна подтверждают то, что русские сказали Райану. И если туда и правда прилетит что-то – Господи, спаси нашу великую страну! Так я не услышал предложений?
Г. – Можно поднять вопрос в ООН. О геноциде арабов в Израиле – подобно тому, что испытали армяне в Турции и евреи в рейхе. К тому же СССР крупно подставился – признавая «право народов на самоопределение», как он смеет отказывать в том палестинцам? Но дипломатическое давление должно быть подтверждено военным!
КНШ. – То есть нанести по русским чувствительный удар. Который, однако, должен сопровождаться политическим заявлением.

В. И. Раков, «Крылья над морем» (альт-ист) 

В 1950 году я был назначен на пост Главкома ВВС ВМФ СССР.
(Заметка на полях.  Эх, товарищ Лазарев! Вот подсобил Михаил Петрович – ведь были и другие товарищи, на мой взгляд вполне достойные, и пребывающие в более высоком звании. Но – «вы, товарищ Раков, в иной истории показали себя не только как военначальник, но и как творческая личность, внесли значительный вклад в военно-морскую науку. Именно это требуется сейчас!»)
СССР восстанавливал народное хозяйство после войны – но уже тогда было ясно, что капитализм не смирится с самим существованием на земле лагеря социалистических государств. Китайский кризис, во время которого обмен атомными ударами едва не привел к Третьей мировой войне, и непрекращающаяся война в Индокитае были тому ярким подтверждением. Американский капитал, не получивший ожидаемых прибылей, жаждал реванша. И было очевидно, что любые решения любых международных организаций, даже таких, как ООН, – не стоят ничего, если не подкреплены силой, которую боится агрессор.
Следовало учесть, что если прежде нашим вероятным противником была гитлеровская Германия – то теперь ее место заняли США и Великобритания, державы прежде всего морские. То есть рубеж противостояния двух идеологий и политических систем лежал большей частью не по суше, а по Мировому океану. А опыт только что завершившейся Великой войны показал, что в боевых действиях на море именно авиация стала наиболее эффективным оружием – «не может быть господства в море без господства в воздухе над морем». И в этом плане США были очень опасным противником, имея многочисленный авианосный флот (свыше сотни тяжелых, легких, эскортных авианосцев), тысячи самолетов палубной авиации, развитую сеть военных баз в различных регионах планеты, хорошо подготовленные кадры, инфраструктуру. А главное, огромный опыт войны на океанских просторах.
К тому же конец сороковых – начало пятидесятых были временем научно-технической революции, в том числе и в военном деле. Авиация становилась реактивной – что влекло за собой кардинальные изменения в тактике: бомбометание с пикирования становилось крайне затруднительным, как и маловысотное торпедометание. Ну а крайне низкую эффективность бомбежки кораблей с горизонтального полета показал еще опыт той, прошедшей войны – при гораздо меньших скоростях ударных самолетов. То есть даже имеющаяся у нас тактика военных лет переставала работать, а вооружение оказывалось непригодным.
(Заметка на полях.  Что-то еще могло быть использовано в дополнение, подобно тому, как аргентинцы в 1982 году иной истории успешно применяли топмачтовое бомбометание. И, проанализировав ход того конфликта, я убежден – если бы у Аргентины были торпедоносцы, потери британского флота были бы еще значительнее. Особенно если бы торпеды были класса наших РАТ-52.)
Но были и серьезные факторы «за нас». Советская наука и конструкторская мысль показали себя одними из лучших в мире, промышленность СССР достигла значительных успехов, также заметный вклад внесли наука и промышленность ГДР и Народной Италии. К 1950 году мы имели богатый задел – то, что всего через несколько лет будет запущено в серию и встанет в строй.
(Заметка на полях.  А также большой объем информации о военно-техническом развитии до конца ХХ века: концепции, примерные тактико-технические характеристики, кто разрабатывал и в какие сроки, «подводные камни». Что было подтверждено, что опровергнуто в ходе реальных конфликтов. Да и само знание, что это возможно, отсутствие сомнений в избранной генеральной линии – тоже играли большую роль.)
Особенность морской войны – что цели малоразмерные, высокоподвижные (за несколько часов, по меркам той войны вполне время от обнаружения до нанесения удара, эскадра может переметиться на пятьдесят-сто километров), рассредоточенные по площади. Потому именно флот (наравне с войсками ПВО) ввел в практику само понятие «сетецентрической войны» – апологетом этого в СССР был адмирал Лазарев, ну а мне довелось реализовывать этот подход в ВВС.
(Заметка на полях.  С заделом на будущее! В 1950-м приходилось лишь мечтать о космической разведке. Но ничто не мешало наладить сеть – получение информации, ее передача исполнителям, организация взаимодействия сил. Что-то подобное имели еще американцы на Тихом океане во время битвы в Коралловом море. Уровень полномочий сети мог быть различен – от полного подчинения себе (под руководством штаба на театре военных действий) всех воздушных, надводных, подводных сил в зоне боевых действий (командование и штабы частей и соединений отвечали лишь за боеготовность вверенных им сил), до простого обмена информацией в мирное время. По факту это был аналог «интернета» будущего, с поправкой на технический уровень, скорость и объем.)
К 1955 году ВМФ СССР уже имел вполне боеспособные противокорабельные крылатые ракеты – на вооружении морской авиации, надводных кораблей, береговых частей. На учениях отрабатывалась тактика – взаимодействие разведчиков, постановщиков помех РЭБ и собственно ударных сил – в роли которых выступали торпедоносцы Ил-28 и ракетоносцы Ту-16. Начали поступать на вооружение и самолеты дальней зоны – Ту-95 (сначала в роли разведчиков). В авиации ПЛО использовались гидросамолеты Бе-6, а также «каталины» и пока еще небольшое число Ил-38 – поскольку на тот момент ВМС США еще не имели значимого числа атомарин, это было вполне оправдано.
Отдельно стоит упомянуть эпопею с самолетом конструкции Мясищева (М-4, в дальнейшем 3М). Этот бомбардировщик, предъявленный на испытания в 1954 году, считался уступающим Ту-95 (по столь важной характеристике, как дальность, а также по надежности и сложности в эксплуатации). К тому же сама концепция самолета-бомбардировщика (в свете ожидаемого развития ЗРК) казалась устаревшей. Однако Лазарев настоял на выпуске ограниченной серии М-4 «для нужд флота» – видя в этой машине тактическое подобие «ракетного крейсера».
(Заметка на полях.  По большому счету М-4 имел перед Ту-95 преимущество – размер бомбоотсека. Что в перспективе имело значение, с принятием на вооружение роторных пусковых установок, – но говорить о том в 1954 году еще не приходилось, из-за массогабаритов ПКР первого поколения. Однако же именно по требованию Лазарева модель «ротора» для М-4 была сделана под легкие ракеты «лосось», числящиеся даже не оружием, а мишенями для тренировки ПВО – с упрощенной системой управления и без боеголовок.)
В январе 1955-го я защитил диссертацию на степень кандидата военно-морских наук. Темой было сражение у Сайпана 7 ноября 1944-го. Подробный разбор действий адмирала Хэллси – и мой вариант игры за японцев. Который мог бы позволить им если не выиграть, то заставить американцев заплатить за победу настоящую цену.
Знал ли я тогда, что всего через семь месяцев, у берегов Египта, тот мой план будет применен с успехом?

Из речи представителя США в ООН, 3 августа 1955-го 

Американский народ и правительство Соединенных Штатов призывают все стороны-участницы конфликта на Ближнем Востоке к прекращению кровопролития и мирным переговорам.
Уже погибли тысячи людей, включая гражданское население. Еще большее число терпит угнетение по политическим, религиозным, этническим причинам – брошено в тюрьмы, подвергнуто пыткам, лишено собственности и жилья. И это происходит на Святой земле, в колыбели нашей цивилизации – где христиане, мусульмане, иудеи дружно жили рядом на протяжении многих веков! Сейчас, пока я здесь говорю это, – в Палестине убивают невинных. Наш двадцатый век называют эпохой прогресса – так я спрашиваю, не слишком ли много для него три подобных по гнусности преступления на протяжении всего сорока лет: армяне, Холокост и вот теперь Палестина?
Теперь на этот кровавый алтарь легли и жизни почти двухсот американцев. Молодые парни из Техаса и Оклахомы, Флориды и Канзаса, Луизианы и Калифорнии – они искренне хотели принести на ту многострадальную землю свободу и демократию, а вместо этого нашли там смерть. Мое правительство не хочет новой войны – но заявляет, что не намерено прощать никому пролитой крови своих граждан – не одной же известной всем стране такое утверждать?! Моя страна оставляет за собой право на ответ и говорит всем: ваш выстрел в этом поединке сделан, теперь наша очередь по праву! Если мы сочтем необходимым ответить.
Я уполномочен заявить, что морские, воздушные, наземные силы США, уже находящиеся в том регионе, имеют в своем распоряжении более сотни атомных бомб, как и средства их доставки. При этом моя страна не применит это ужасное оружие первым – но призывает все стороны, вовлеченные в конфликт, также проявить сдержанность. Ибо наше терпение тоже имеет предел. А древние памятники Святой земли заслуживают большего, чем стать радиоактивным пеплом!

Из ответной речи представителя СССР в ООН 

Правительство США призывает стороны конфликта к прекращению кровопролития и мирным переговорам. Но какие переговоры можно вести с наглым агрессором, совершившим вероломное нападение на мирную страну? Десять лет назад, когда США и СССР плечом к плечу воевали с гитлеровской Германией, – разве кто-то из нас мог думать и говорить о каких-то переговорах с подобным агрессором – в дни, когда советские и американские войска с двух сторон приближались к сердцу фашистской империи? Что изменилось сейчас? Наши войска вновь гонят агрессоров, нарушивших все принципы международного права, прочь от свободной и независимой страны, которую эти агрессоры хотели захватить и ограбить, расправившись со всеми неугодными им. Так кого американское правительство призывает к прекращению кровопролития: агрессора или его жертву? Точно так же, как единственным способом прекратить кровопролитие во время Второй мировой войны было уничтожение самого фашистского государства гитлеровцев, – сейчас единственным способом прекратить кровопролитие на Ближнем Востоке раз и навсегда является уничтожение тех стоящих во главе стран антиизраильской коалиции милитаристских организаций, которые эту войну начали.
Мой коллега из США обвиняет правительство Израиля в многочисленных преступлениях против арабского гражданского населения, которые, по его мнению, своим масштабом сравнимы с Холокостом. Но не кажется ли ему, что выступать со столь серьезными обвинениями с трибуны ООН следует только при наличии более серьезных доказательств, чем чьи-то пустые слова? Поэтому, дабы никто в мире не мог утверждать, что США подменяют своими собственными решениями мнение Организации Объединенных Наций, Советский Союз вносит предложение об организации комиссии, которая будет действовать от имени ООН и проведет проверку реальной ситуации в Израиле на месте. Ведь ни Израилю, ни СССР нечего скрывать от мировой общественности.
Мой коллега из США говорит о гибели в недавнем террористическом акте на территории Египта американских солдат, которые, по его словам, цитирую: «искренне хотели принести на ту многострадальную землю свободу и демократию» – конец цитаты. Советский Союз соболезнует США по поводу этой трагедии, но между тем нам не ясно, что имел в виду мой коллега, говоря об упомянутых им желаниях этих солдат. Ведь, как хорошо известно всем присутствующим, американские войска находились в Египте лишь для проведения совместных с египтянами учений. Так как понимать слова моего коллеги об их желаниях установления на некой «многострадальной земле» свободы и демократии? О чьей именно земле сказаны эти слова и не значат ли они желания американских солдат силой сменить власть на этой самой земле?
Мой коллега говорит, что США не намерены прощать крови их погибших без объявления войны солдат – это его право, которое мы полностью поддерживаем, виновники этого террористического акта действительно должны быть найдены и наказаны. Мы надеемся, что представители США проведут тщательное расследование, чтобы узнать, кто скрывается под именем «Красной армии Свободного Египта». При желании на то США, Советский Союз окажет им всемерную помощь в данном расследовании, хотя пока нам известно мало – точнее, нам вообще ничего не известно об организации, назвавшейся «Красной армией Свободного Египта», включая то, существует ли она в действительности или же это лишь чья-то провокация с целью накалить и так серьезную международную обстановку.
Мой коллега говорит, что теперь очередь США наносить ответный удар по организаторам этого теракта и угрожает этот удар нанести всеми вооруженными силами США в данном регионе, включая сотню атомных бомб. Однако нам не ясно, кому именно он этим угрожает – ведь, как сообщают сами США, расследование теракта еще не завершено и не установлены даже его исполнители, не говоря уже об организаторах, причем стоит упомянуть и о том, что с нелегальными террористическими организациями следует бороться отнюдь не атомными бомбами. Полагаю, что именно на это расследование и должны быть в данный момент брошены все силы соответствующих организаций США.
Что же касается призывов США к неприменению ядерного оружия на территории Израиля, то по крайней мере Советский Союз может заверить их, что не имеет никаких намерений применять ядерное оружие на территории союзной страны.

Средиземное море, вблизи побережья Египта. Ночь на 4 августа 1955-го 

Пятнадцать минут, едва не приведших к Третьей мировой войне.
Успешная дипломатия должна подкрепляться военной силой! Пусть красные чертовски сильны на суше – но море считалось преимущенственным владением «свободного мира». По крайней мере, в достаточной степени, чтобы показать коммунистам, что безусловной победы им не видать!
Согласно разведданным, у наступающих советско-израильских войск была тыловая база вот здесь, у Эль-Ариш – куда русские перебрасывали боеприпасы и горючее из Хайфы по морю. Египетская авиация пыталась нанести удар – но в воздухе арабов встретило не менее полка «мигов», а в сам Эль-Арише оказались советские зенитные ракеты. И тогда в игру вступил флот.
Ради приличия – пока что египтяне: ведь США пока официально с русскими не воевали? Эсминцы «Король Фарук» и «Суэц» в сопровождении торпедных катеров вышли из Порт-Саида вечером 3 августа – расстояние было совсем небольшим, чтобы под покровом темноты приблизиться к Эль-Ариш, произвести обстрел и быстро отойти, прежде чем русские примут контрмеры. Тем более при наличие в море эскадры ВМС США!
Которая оставила гавань Александрии еще 31 июля. По соображениям безопасности – конфликт стремительно разгорался, и не было уверенности, что советские не решат «шанхаизировать» всю средиземноморскую эскадру США одним (или несколькими) мегатонными ударами. Потому корабли вышли в море – но не взяли курс на запад, а замыкали маршрут между египетским берегом и островом Кипр. Где тоже сидели коммунисты – но дальше на западе начиналась сплошная красная зона, между коммунистическими Италией и Грецией, и итальянской Ливией – ну а здесь на юге дружественный Египет, а на севере турки хотя бы не пускают к себе советских!
Да и зазорно было удирать, поджав хвост, – мы же хорошие парни, пришли сюда как раз за тем, чтобы следить, чтоб все прочие вели себя хорошо. Ну, по крайней мере, учитывали американские интересы – видя, что мы здесь. Эскадра, по боевой мощи равная флоту каких-нибудь лягушатников (а с учетом Бомб в погребах, способных устроить армагеддец немаленькой европейской стране, то и намного тот флот превосходящая). Даже если мы пока добрые и не стреляем – это называется, обозначить присутствие. Которое после конвертируется – в интересы нашей страны, закрепленные на переговорах и в договорах. Нервирует, конечно, болтаться вблизи места, где идет большая драка – но ведь полисмену и положено бдить прежде всего в опасном квартале, а не на Уолл-стрит?
Четыре тяжелых авианосца – «Мидуэй», «Иводзима», «Орискани», «Филиппин Си». Два линкора – «Монтана» и «Огайо». Два крейсера ПВО, «Бостон» и «Канберра», корабли совсем новой концепции, вместо кормовых башен несут по два ЗРК «Терьер». Четыре тяжелых крейсера, с великолепной 203-мм артиллерией. И больше тридцати эсминцев, обеспечивающих ПЛО и ближнее ПВО. Почти триста самолетов палубной авиации. И почти сорок тысяч человек – в экипажах.
В этом конфликте – пока сторона нейтральная. Хотя 2 августа палубные «кугуары» прикрыли задницы египтян, когда они удирали от Эль-Ариш, преследуемые «мигами». Поднять с авианосцев пару эскадрилий и, как положено, этих драпающих пропустить, а тех, кто у них на хвосте, отсечь, с соблюдением международного права, радировав: «Вы опасно приближаетесь к эскадре ВМС США, отверните, или откроем огонь». Драки избежать не удалось – и вроде бы один русский (или израильтянин) уходил с дымом и снижением. Но ведь мы же защищались, какие могут быть вопросы?
Аналогично и сегодня, флот США в этой операции брал на себя дальнее прикрытие арабов. Самолеты с авианосцев вели противолодочное патрулирование (и готовы были сбросить самонаводящиеся торпеды на обнаруженную «неопознанную» лодку). Ну а эскадра ближнего прикрытия выдвинулась ближе к побережью, чтобы встать на пути советских надводных сил, если они попробуют перехватить египтян. Тем более что стандартной тактикой флота США (проверенной на Тихом океане) при действиях против берега было два эшелона: авианосцы (в сопровождении быстроходных линкоров) свободно маневрируют вдали, нанося удары, а тяжелые артиллерийские корабли (в этой роли там выступали поднятые перл-харборские утопленники, ветераны прошлой Великой войны) подходят к острову Тарава или Иводзима и мешают там все с землей. 2 августа к берегу Синая выдвигался тяжелый крейсер «Мэкон» с четырьмя эсминцами (ближе сорока миль не подходили, так что все законно). Сегодня же было решено, что «силы слишком много не бывает», и в дополнение к названным кораблям подошел линкор «Монтана» в сопровождении «Бостона» и шести эсминцев. Мы не воюем с советскими (пока), но показать плохим парням серьезность наших намерений не помешает никогда.
В иной истории линкоры типа «Монтана» так и не покинули стапелей. Развитие проекта «Айовы», с четвертой орудийной башней, усиленной броней, и мощной батареей ПВО, они были бесспорно сильнейшими линкорами мира. В этой реальности три из шести кораблей достроили – «Монтану», «Огайо» и «Мэн» (оказавшийся самым несчастливым – уже получившим русские торпеды у берегов Вьетнама). Но здесь, в Восточном Средиземноморье, «Монтаны» представлялись смертоносными плавучими фортами, контролирующими поверхность моря на двадцать пять морских миль вокруг (12 мощнейших 420-мм пушек, управляемых весьма совершенной СУО с целеуказанием от отличного локатора). Да ведь мы пока и не собираемся воевать – а лишь продемонстрировать свое присутствие, как полисмен в нехорошем районе, что всем плохим парням следует вести себя тихо, пока мы здесь!
Египтяне выполнили свою часть боевой задачи – как могли. Вышли по счислению в выбранное место и отстрелялись, без корректировки (крайне неточно, но какой-то ущерб складам в Эль-Ариш все же был нанесен). После чего эсминцы на полном ходу отвернули домой – словно за ним гнался сам черт.
А египетские катера, которые тоже участвовали? Известно, что вместо четырех (как указано даже в официальных документах, а после в некоторых трудах западных военных историков) вышло лишь два (остальные на тот момент оказались небоеспособны). Катер № 11 вернулся из-за неисправности мотора. А судьба катера с символичным № 13 остается неизвестной до сих пор.
Американский отряд во главе с «Монтаной» еще оставался на курсе ост целых пятнадцать минут. Когда адмирал уже готов был дать приказ «к повороту», радар эсминца «Герберт Томас» засек три надводные цели по пеленгу 15 (норд-норд-ост), быстро идущие на сближение. Судя по скорости, торпедные катера или даже эсминцы! Это и были советские торпедные катера, в ту ночь перебрасываемые в Хайфу на усиление израильского отряда ЧФ и, как оказавшиеся в море ближе всех прочих, получившие приказ перехватить вражеские корабли, обстрелявшие Эль-Ариш. И волею случая выскочившие прямо на эскадру «Монтаны».
Американские корабли быстро изготовились к бою, по радио было передано предупреждение – измените курс! Однако катера не отворачивали – и вдруг акустик на «Герберте Томасе» доложил, что слышит шум винтов торпед. Что было знакомо по тихоокеанским баталиям – когда японские катера или эсминцы ночью шли на сближение без выстрелов, не желая себя обнаружить до торпедного залпа.
Потому все сомнения исчезли: «Лучше меня будут судить двенадцать (присяжных), чем нести в гробу шестеро – стреляй первым!» Целеуказание было образцовым – огонь открыли не только эсминцы, но и «Монтана» с «Бостоном», пятидюймовым калибром. Торпедных попаданий в американские корабли не было – зато через пару минут радары фиксировали всего одну цель, удирающую на север. Так на нас же напали – мы защищались, разве не так?
Позже при расследовании выяснится, что неопытный акустик на «Томасе» и прежде не раз принимал за шум торпед звуки морских животных, или вообще неясно что. Советская сторона признала участие в инциденте своих катеров (один из которых и правда был потоплен), но категорически отрицала факт пуска торпед. Однако американцы успели не только открыть огонь, но и повернуть всем ордером на курс 140, к югу – согласно тактике, от торпедной атаки надлежит уклоняться, приводя противника за корму.
Этот курс вел прямо к берегу, уже занятому русскими. Причем можно было даже его истолковать как намерение нанести повторный артиллерийский удар по Эль-Ариш. И начался второй акт драмы – радар «Томаса» снова показал приближение быстроходных целей, в этот раз их было больше десяти, однако странно, что более совершенный локатор «Бостона» (находившегося в том же секторе) ничего не видел. Но угроза была слишком велика, чтоб ею пренебречь – и корабли снова открыли огонь. Прекратившийся через шесть минут – после докладов, что никто больше противника не видит. А так как отходящих целей тоже не было – то мы потопили их всех? Очень может, что и так – трудно было уцелеть в том урагане огня!
Советская сторона после отрицала само наличие второй волны катеров. Что весьма похоже на правду – скрыть потерю десятка даже таких единиц (и более ста человек экипажей) в принятой в СССР отчетности было невозможно. Зато есть данные о наличии в составе мобильного дивизиона береговой обороны, прикрывающего базу Эль-Ариш, средств РЭБ. И был еще один фактор, который американцы катастрофически недооценили. В мирное время маневры чужих кораблей вне границ территориальных вод никак не могли стать причиной открытия по ним огня. Но советские вооруженные силы уже неделю вели в том районе боевые действия – а это уже совсем другая ситуация, и по жесткости принятия решений и скорости их принятия. И в авиации ВМФ СССР (усилиями Ракова и Лазарева) уже работала сеть. Которую можно (с самым грубым приближением) считать «прототипом» боевого интернета.
В минувшую войну в советских ВВС от обнаружения противника (например, конвоя) до нанесения удара могло пройти шесть-восемь часов (пока информация пройдет по инстанциям, пока составят план, спустят до исполнителей, те подготовятся к вылету и собственно долетят). Сеть снизила этот интервал до часа и даже меньше – для первой волны, уже сидевшей на аэродромах в пятиминутной готовности к взлету (в угрожаемый период одна эскадрилья от полка), еще через час взлетали все оставшиеся; планы действий в расчете на наиболее вероятные противника, также были заранее составлены (и по ним даже командно-штабные учения проводились). И потому ответ был быстрым и страшным.
В небе даже не над морем, а над территорией Израиля нарезал круги Ту-95Р, и групповая цель во главе с таким гигантом, как «Монтана», была видна для его локатора на дистанции в двести километров. Разведчик давал целеуказание для двух звеньев Ту-16 – постановщиков помех; кроме того, каждый из восьми самолетов нес по одной «особой» ракете, которую выпустил с дистанции в шестьдесят километров. Звенья РЭБ шли на флангах – а посреди, связывая сеть, были восемь огромных машин (определенных американцами как главные цели), позади же фронта их атаки все тонуло в помехах. А затем цели разделились – на экранах радаров было «звездное небо», но можно было все ж различить, что на эскадру идут уже много десятков, даже сотня опасных объектов!
Американцы считали свой ЗРК «Терьер» совершенством – по крайней мере, при существующем техническом уровне. «Верная смерть для всего летящего», она достаточно надежно поражала все виды воздушных целей на дистанции в двадцать миль (более поздние модификации и на сорок – но на «Бостоне» стояла первая модель). Две установки Мк-4, с боекомплектом в 144 единицы каждая (в версии для крейсеров), обеспечивали пуск восьми ракет каждую минуту. Наведение осуществлялось «по трем точкам»: автоматика удерживала локатор, ракету и цель на одной линии, эта схема была надежной, но имела принципиальный недостаток – вести можно было только одну цель, и переключиться на другую лишь после отработки по предыдущей. Также очень плохо брались низколетящие цели из-за отражения луча от поверхности моря. А главное, эти недостатки ранних ЗРК вероятного противника здесь  были известны тем, кто в этой  истории давал техзадание советским конструкторам и придумывал тактику советской авиации и флота.
Могли бы японцы победить американцев в битве у Сайпана? Если бы широко и умело применяли РЭБ, перегружали ПВО обилием ложных целей и концентрировали удар по периметру кораблей дальней ПВО, прорываясь на малой высоте. Может, и не победили бы – даже скорее всего не победили бы, ведь великолепная зенитная артиллерия американцев никуда бы не делась, а японские асы начала войны были уже все выбиты. Но в этом варианте торпедоносцы и бомбардировщики японцев прорвались бы к прикрываемому ядру эскадры, авианосцам и линкорам – и более чем вероятно, что не все торпеды и бомбы прошли бы мимо. Военная игра в Академии ВМФ в Ленинграде показала, что американцы теряли бы минимум один авианосец, еще от трех до пяти тяжелых кораблей имели бы повреждения разной степени – для японцев же потери были аналогичны реальным, но уже не были напрасными. Что ж, для самурая смерть в бою даже важнее победы – для советских же людей приоритет был иной. Зачем гробить пилотов (подготовка каждого к тому же стоит очень дорого), если можно послать машины? Каждый из «мясищевых» нес по шесть «лососей». И это было еще не все!
Попадание в «Хокинс» – да так, что на мостике не осталось живых, и мачта с антеннами рухнула за борт. Попадание в «Лири», тоже по локатору. Уже было известно, что ракеты, наводимые на излучение радаров, у русских есть – они так выбили ПВО у иорданцев. Известен был и рецепт борьбы с этим – выключать локаторы, – но как тогда стрелять? На экранах множество целей (и не различить, которые из них опасны). И это было тоже еще не все!
Позади строя М-4 развернулась эскадрилья Ту-16 – каждый из которых нес всего одну ракету, зато какую! Унаследовавшую имя «Гранит» (от совсем другого оружия), четыре тонны стартового веса, из которых почти тонна – это боеголовка (с начинкой из «морской смеси» – гексоген с тротилом и алюминием, на 70 процентов сильнее чистого тротила). Скорость почти в две звуковых и дальность 150 километров. Маневр по высоте – на последнем участке, после захвата цели головкой СН, снижение до 400 метров. Американцы, увлеченные расстрелом «лососей», прозевали залп «гранитов», внезапно вынырнувших из-за пелены помех. К чести американских зенитчиков, они успели отработать по четырем из двенадцати (хотя неизвестно, все ли они на счету «терьера» – могли быть и технические неполадки, и случайный осколок снаряда). Но восемь попали – и этого хватило!
Одна досталась эсминцу «Арнольд Исбел» – нет больше корабля, из экипажа не спасся никто. Одна врезалась в «Бостон» – большой пожар, полная потеря боеспособности. И целых шесть попали в «Монтану». Линкор в семьдесят тысяч тонн, с броней до сорока сантиметров, это очень живучий объект. Но и свыше десяти тонн в пересчете на тротил, плюс остаток топлива в баках ракет, это тоже очень много!
Где «Монтана», мистер президент? Она утонула!
Вернее, была затоплена после снятия остатков команды, поскольку было ясно, что дотащить ее до базы – это ненаучная фантастика. Особенно при угрозе повторных атак.
Имеет ли история эластичность, влияют ли разные ее «параллельные» ветви друг на друга? Ведь этот «инцидент у Эль-Ариш», по крайней мере его начало, был подобием того, что в иной истории случилось в Тонкинском заливе в 1964 году. С совпадением даже таких деталей, как неопытный акустик и число якобы напавших катеров.
С отличием – что здесь у стороны, подвергшейся провокации американской военщины, была сила дать достойный ответ.
В результате – там возможная  атака на американский эсминец (когда не погиб ни один американец) стала поводом для приказа президента и санкции Конгресса США бомбить северный Вьетнам.
Здесь же – затонул линкор  (плюс эсминец, и тяжело поврежден новейший крейсер), число жертв достигло почти тысячи человек погибшими и вдвое больше ранеными, обожженными, покалеченными. Кто заплатит, ответит за это?
Примечательно, что и там и здесь историки даже спустя много лет не пришли к однозначному выводу, было ли случившееся намеренной провокацией или неудачным стечением обстоятельств. Если бы не те злополучные пятнадцать минут! В этом случае (что показало моделирование после) торпедные катера проскочили бы далеко за кормой американской эскадры, никак ей не угрожая. И, соответственно, у американцев не было бы повода стрелять первыми.
Хотя – есть еще одна загадка того боя. Все американские источники упоминают о трех катерах в первой атаке (и двух потопленных), советские же утверждают, что катеров было два (один потерян). Вкупе же с неизвестной судьбой египетского катера № 13 – очень похоже на правду, что именно он сыграл в том бою роль, злополучную для ВМС США, сначала войдя в контакт с парой советских катеров, а затем удирая от них в сторону «больших братьев», вывел русских прямо на эскадру «Монтаны» и был потоплен вместе с одним из советских. Но официальных подтверждений этой весьма правдоподобной версии нет – мы знаем лишь, что катер № 13 пропал без вести в ту самую ночь.

Заголовки мировых газет  

«Смерть наших парней не была напрасной – Советы не решились оккупировать Египет».
«Угроза всемирной торговле и судоходству: когда Суэцкий канал перестанет быть фронтовым рубежом?»
«Выбравший позор вместо войны – получит и позор и войну. Сколько еще мы будем уступать коммунистам?»
«Новые зверства советских оккупантов в секторе Газа: несчастных палестинцев расстреливают целыми семьями, без суда».
«Свергнутый король Египта Фарук прибыл в Марсель на борту французского военного корабля».
«Фельдмаршал Манштейн о ближневосточной кампании: мы имели безупречный план победы, но никуда не годный человеческий материал».

Лазарев Михаил Петрович. 

15 октября 1955-го 
Третья мировая отменилась. А сколько нервов стоила – всему миру!
Не умеют американцы воевать – когда не уверены. В иной истории они, даже со своим военным превосходством, на «Дропшот» не решились. Здесь же, когда СССР имеет с ними как минимум паритет (и по Бомбам, и по носителям), да еще и призрак Двери маячит в тумане – тем более не стали.
Тем более что и внутренние проблемы в США сейчас – очень неслабые. Даже в иной истории был «вьетнамский синдром» – здесь же пока до ухода их из Вьетнама еще далеко, так ведь ситуацию подтолкнуть можно? Время прошло, два месяца с лишним – и такое раскрутили!
– Где «Монтана», мистер президент? Она утонула? А кто мне вернёт моего ребёнка? Мы, комитет солдатских матерей, спрашиваем у вас, мистер президент: что делали эти корабли в Средиземном море? Защищали нас от коммунистов? И как же коммунисты угрожали нам именно там? Вы влезаете в военные авантюры по всему миру, тратите на это деньги налогоплательщиков. Более того, вы их жизни на это тратите! И какой результат? Когда мы воевали с Мексикой, мы получили результат – новые штаты. Когда мы воевали с Японией, мы отвечали на нападение на наши острова. Что мы получили от войны в Китае, Вьетнаме и Египте? Только гробы? И это те, тела которых удалось найти и опознать, кто не превратился в радиоактивный пепел. Вы ведёте себя как пьяный ковбой в салуне, который бросается с кулаками на другого, трезвого и сильного, никому не угрожающего, которого не может победить. Не надо рассказывать сказки про бремя белого человека и сдерживание коммунизма. Неудачные попытки влезть куда-то приводят к гораздо большему разочарованию в американском образе жизни, чем игнорирование. Если вы видите, что есть большой риск серьёзных потерь в войне, не надо в неё влезать. Make love, not war! Если вы не понимаете этого, вы – не мой президент. Я буду писать своему конгрессмену и добиваться вашего импичмента.
Вот это сейчас в США – и подобные статьи в самых разных газетах и журналах, и «комитеты солдатских матерей», призывающие ясно к чему, и братства «китайцев» (нет, не тех, а этических белых, вернувшихся домой с Китайской, а кто-то уже и с Вьетнамской войны, иногда без какой-то части тела, и уж точно без какой-то частички души). У которых уже и своя культура появилась, и песни в стиле:

Южный Китай – речной далёкий дикий край
Приказ простой – вставай, иди и умирай
Но как же так? Ведь на Земле весна давно,
А сердце режет, мечты и горести полно.

Не одним же вам, янки, устраивать «цветные революции» в чужих странах? Диссертация «Использование психологически травмированных солдат для формирования общественного мнения в США на примере Вьетнамской и Китайской войны» на степень доктора военных наук успешно защищена в закрытом Ученом совете в Москве, проставлен гриф «сов. секретно». Автор – Елезаров В. Г., когда-то был у меня замполитом на «Воронеже», а сейчас профессор, лекции читает в том самом очень интересном учебном заведении, которое моя Анюта закончила (и где сам товарищ Че ускоренный курс проходит). Как без войны нарушить устойчивость во вражеском государстве и обеспечить порядок в государстве своем. Теория уже который год готова – и вот случай представился применить. Нет, Голливуд может не беспокоиться – советских агентов влияния в США в таком количестве нет (ну а в американской компартии даже Сталин совершенно разочаровался). Так товарищи попы (из Ватикана) на что – коль они оказались внезапно нашими союзниками. А у РКЦ в Штатах – и влиятельные люди в друзьях, и деньги, и выход на самые разные СМИ. Так что пропаганда развернулась со страшной силой – и никаких коммунистических идей, а сугубо библейское «не убий».
Чем кончится, еще вопрос. Там ведь и «военная» церковь есть (за которую тоже часть вьетнамских ветеранов), и всякие там «минитмены» и куклуксклан – и если в иной истории против тех, кто «за мир во Вьетнаме», бросали нацгвардию и даже регулярные войска (и помнится мне, до стрельбы доходило, что-то про убитых американских же студентов), то что будет тут? Так ведь, цинично говоря, СССР от того лишь выгода – пусть американские солдаты в своих же граждан стреляют, и побольше. О, смешок слышу – цыц, рогатый, ты плод моего воображения! Еще вылезешь – и правда попа позову, тебя изгнать.
А пока – сидим не в штабе, сочиняя военные планы, а у меня на квартире, за самым мирным занятием: коллективно бухаем. Благо повод есть – защита диссертации уважаемого Валентина Григорьича. Я, сам именинник и еще Юрка Смоленцев. В ресторане «Арагви» уже отметили, широким кругом – но там откровенно не поговоришь, а вдруг кто посторонний услышит про «иную реальность»? Ну а тут междусобойчик, когда все свои и можно не стесняться. Даже наших дражайших половин нет – Анюта снова в Ленинград умотала, по очень важному делу, и Люся тоже с ней, а дети (мои и Юры) сейчас (кто не в школе) в смоленцевской квартире, под надзором Марии Степановны.
– Мужики, а все ж тревожно как-то? Уж больно легко штатовцы назад отыграли. Затишье – как перед бурей. Ничего конкретного – а свербит…
– Ну вот когда проявится, тогда и отреагируем! Пока что я не пойму, какого… арабы вообще на Израиль хвост подняли? Ведь еврейская община и в Штатах очень сильна, и с иерусалимскими евреями связи имеет – один их Ромштейн чего стоит, хоть сразу 58-ю статью ему и в Магадан.
– Так это политика. Евреи лишь перед чужими показывают, что «мы друг за друга горой». А так та же иерархия и конкуренция – вот, к примеру, даже в самом Израиле сефарды (выходцы из Азии) хоть и евреи по крови, но перед ашкенази (которые из Европы) как фольксдойчи перед чистокровными арийцами в рейхе. Ну а для Израиля в целом – знаешь ведь слова кого-то из сионистских главарей, что «еврей, отравленный советской пропагандой, потерян для нашего дела»? Вот и предполагалось «наших» евреев прополоть и утилизовать – а ромштейны бы благополучно свалили хоть в соседний Ливан и пересидели бы.
– Ливан – это как Швейцария в войну. Нейтрал, а шпионов всех мастей как блох на барбосе. И так там все перекручено – но о том разговор не тут. Скажу лишь, что товарищ Семенов, описывая судьбу профессора Плейшнера, от истины ушел недалеко.
– А кто их в Каире взорвал – неужели все-таки наши?
– Нет. Вот тут скажу точно – я бы знал. Пока все стрелки на ихнего Муссу указывают. Ловят его, как Беню Ладного там. Когда и если поймают, спросим его обязательно – кто заказчик.
– Что-то мне кажется – найдут его уже дохлого. «Я слишком много знал».
– Ну, это зависит, кто до него раньше доберется – заказчик или наоборот.
– Короче, еще одна непонятка. Кому это хотелось, чтоб снова большая война… И Рахмани сбежал в неизвестном направлении.
– Ну отчего же не – вполне известном. Сидит сейчас в Ницце, в собственной вилле, буквально по соседству с экс-королем. Окружил себя охраной – не иначе насмотревшись Голливуда и ожидая, что мы за ним придем. Так не поможет ему, если нам приказ будет – придем и достанем. Хоть по отдельности, хоть вместе с королем.
– Товарищи, ну зачем пинкертоновщиной заниматься? Есть Международный уголовный суд – вот мы через него и истребуем всех причастных. Вряд ли французы откажут.
– Комиссия от МУС пока что в Израиле разбирается. Был геноцид палестинцев или нет? А в Париже делают вид, что «в зависимости, и определим, виновны – или старались как лучше».
– Месье бы лучше молчали – что у них в Алжире творится?
– Ну так там культурные белые европейцы, а тут дикие рюски варвары.
– А также немецкие и еврейские. Тоже ведь участвовали!
– Ну, мы-то знаем, что такое израильская армия в этой  реальности. Как славный лейтенант Финкельштейн из еще более славного города Одессы. Что делать, если такие, как Моше Даян и Голда Меир, здесь в сорок третьем попали под топор? А те, кто вместо них, – как в известной песне про «еврейское казачество восстало».
– А вот не скажи – в той  истории разве был, как здесь, Лева Бронштейн со своей спасательной службой? И ведь добровольно люди сорганизовались – вытаскивать с той стороны фронта наших сбитых. Раньше воздушными извозчиками работали – теперь поставили на свои пепелацы что под руку попало, хоть ДШК, хоть МГ-34, и летали едва ли не между деревьев, благо местность знали хорошо.
– Положим, фронта там уже не было, с организованной ПВО. Были ошметки арабского воинства, что сдаться еще не успели.
– Однако оружие не все побросали – и в руки им попасться, не дай бог. Я бы вот не взялся летать над пустыней, по которой банды болтаются – и не на штурмовике, а на По-2 или чем-то подобном, что там у спасателей было?
– Да «шторьхи», «пайперы» и вообще антиквариат едва ли не с Первой мировой – фанерно-полотняные бипланы. Где только откопали – в музее, что ли?
– Ну отчего же? Такие, как «Потез-25», это вроде нашего Р-5, числились на вооружении у французов в Сирии еще в сороковом. Какие-то экземпляры войну пережили.
– Однако факт – восемьдесят процентов наших сбитых они сумели найти и вытянуть. Когда наши штатные спасатели-вертолетчики там не блистали совсем.
– А сколько их было – меньше десятка Ми-4. Да и машина это более громоздкая, к огню с земли уязвимая. И строго по уставу – вылетали в сопровождении пары «мигов», а это даже чисто организационные трудности. Пока согласуют, боевую задачу поставят. А бронштейновские так прямо в нашей радиосети сидели, и как услышат, что нашего подбили – сразу на вылет в тот квадрат. Оперативность, однако, еврейская!
– Анюта сказала, про это кино собираются снять. Олридж ведь не написал еще «Последний дюйм», как сын отца спасает, вывозит на самолете? Так что можем законно сюжет взять – как израильский пацан, я слышал, там совсем шкеты бортстрелками летали, спасает нашего тяжелораненого. Или есть мнение поручить эту работу камрадам с ДЕФА. А раненым будет – бывший пилот люфтваффе.
– Так вроде не летали там гэдээровцы? Лишь их сухопутные успели подойти.
– Могли быть. Есть такое понятие – «боевая стажировка», слышал, что там  бывало, индусы-вертолетчики совершали боевые вылеты на Ми-24 в Афгане. В Израиле и наши части ВВС были, так что немец мог оказаться прикомандированным.
– Если и не было, то в кино будет. У Олриджа ведь идея – «последний дюйм» в отношениях сына с отцом. Ну а у нас – примирение евреев с немцами, как с товарищами по соцлагерю. Не летали – ну так у нас в сорок пятом на Дальнем Востоке тоже не летали, говорю авторитетно, как тогдашний командующий ТОФ, и товарищ Раков может подтвердить, он у меня за ВВС отвечал. Однако с тех пор уж сколько слышал рассказы, как «летали японцев бить, вместе с геноссе, всего через год после того, как Берлин взяли». Мифология она живуча.
– Ладно с тем, я про другое не пойму. У нас в коридорах ходят разговоры о джентльменском соглашении. Что мы не трогаем беглых – а нам уступают в вопросе, чей канал.
– Не понял?! Мы же на берегу стояли! И могли просто держать и не пущать! Один берег наш, второй их, и стволы друг на друга – какое тут, к чертям, судоходство?
– Мало войну выиграть, надо еще и мир тоже. Чтоб легитимизировать завоеванное. А что, плохо, что ли: теперь канал – это собственность в равных долях Англии, Франции, СССР, Италии, Израиля. А Египту – шиш! И Зона Суэцкого канала – суверенная, под управлением названных сторон. К которой с востока примыкает территория Израиля – весь Синай. Интересно, через двадцать лет будут советские туристы в Шарм-Эль-Шейх летать и в Красном море купаться?
– Юр, ну ты и так и в тех водах нырял, и в Средиземке.
– Знаешь, даже мне иногда хочется, чтоб без войны. А просто плыву, на рыбок смотрю. А рядом моя Люся в обтягивающем гидрокостюме.
– Да, а Валя «Скунс» наш где? Что тут у него за история приключилась, что женщины наши едва не передрались?
– А ты не знаешь? Была у него еще год назад в Львове история с некоей пани. Которой он самолично выписал индульгенцию – «не трогать». И вот в этом году ездил он туда, Марию свою помянуть…
– Нормальная была девчонка. И погибла глупо!
– Ну вот Валя в голову и вбил – в годовщину цветы положить. И надо же, снова пересекся там с той прекрасной полячкой. И устроил ей переезд в Москву.
– Это как? «Инквизиция», конечно, контора серьезная, но это уже на злоупотребление тянет?
– Да нет, все по закону. Эта пани, оказывается, в МГУ собиралась поступать и документы все подавала. А тут под следствием в политическом деле – ясно, что ее из списков выкинули. Ну, Валя и сочинил бумагу, с подписью Конторы, что раз гражданка такая-то судом оправдана, то перед законом она чиста и по какому праву вы ее не допускаете? Экзамены уже завершились – так раз вы сами виноваты, то исправляйте: соберите комиссию еще раз персонально для нее. Как-то так и вышло, насколько я знаю.
– Понятно. Ну а дальше ясно – как с нашим китайским другом. «Если подготовлен, то принять, а если не подготовлен, так подготовить и принять».
– Ага, так что пани Стася сейчас студентка первого курса истфака МГУ. Ну а Тамарочка, которая уже считала себя «почти что», устроила истерику. Слышал, даже к твоей, Петрович, жаловаться прибегала, что «она его совратила, подлая тварь». Мексиканский сериал в жизни!
– Анюта обещала, из Ленинграда приедет, разберется. А пока у нее там важное дело – встречать саму английскую королеву. Между прочим, первый в истории визит британского монарха в нашу страну! Там  это было в 1996 году – а тут, любопытно, какой петух и в чью задницу клюнул?
– Ну так давно к тому шло. В пятьдесят третьем, когда мы в Средиземке ливийских моджахедов на ноль множили, сам Черчилль в Москву прилетал – не премьер уже, но фигура, и, наверное, с Иосифом Виссарионычем не только о том деле говорили? Осенью в тот же год торговая делегация – аж с двумя министрами в составе. Еще делегация их парламентариев. Военная делегация – после Парижского инцидента. Ну и их премьер в Стокгольм летал и о чем там, в ООН, с нашими договаривался?
– Ага, вот уже и «прямые горизонтальные связи» между нами и ними, на средних уровнях. А после – всякие пеньковские и калугины организуются.
– Ну, это еще и от соотношения сил зависеть будет. Эрэфию Бори-козла только ленивый не продавал. А здешний СССР – который по-настоящему держава?
– Григорьич, это ж азы – на чем обычно вербуют? На одном из четырех – деньги, идея, шантаж, эгоизм. Вот и прикинь, что, когда и где актуально. Кстати, с Пеньковским там дело было темное – очень похоже, что действовал он не один. Но приказано было с самого верха – молчать. Ты у нашего кэпа спроси, он мне ту историю рассказал.
– Ну, ее величество вряд ли будет вербовками заниматься – не королевское это дело. Хотя в свите там наверняка «джеймс бондов» полно – кадровых чинов СИС.
– Для сведения: английскому шпиону вовсе не обязательно в кадрах состоять. Если у штатовцев, как, впрочем, и у нас, и у камрадов-геноссе, разведка – это профессия и карьера, то у британцев – вполне достойное занятие для джентльмена, дело чести, можно сказать. Пример характерный – там, откуда мы, когда-то помню спор, служил ли профессор Толкиен в английской разведке в войну. И вписали, что не служил, это все клевета – поскольку достоверно установлено, что в кадрах он не числился и чина не имел – а без этого быть допущенным туда, по нашим меркам, это нонсенс. А здесь вот так же достоверно установили, что да, в кадрах не числился – однако регулярно и профессионально исполнял поручения. Так что будет при королеве в делегации – шпион каждый второй, не считая первых. Да и еще одна деталь – поскольку здесь не было кровавой Нормандии, ну разве что в Гавре им кровь чуть пустили, и не было Арнемской бойни – то британская аристократия оказалась выбитой куда меньше, чем там. Так что кадров у них хватает – для профессиональной игры. Игры по их правилам – вот не помню, кто когда-то сказал золотые слова, что хуже вражды с англосаксом может быть лишь дружба с ним же.
– Так если нет у нас другой планеты – как бы Валя наш мечтал, открыть Дверь в век девятнадцатый, Карлушу взять за бороду, а нагличан пинками загнать в каменный век. Хошь не хошь, а придется с ними налаживать отношения.
– Е-мое, Петрович, знаешь ведь главное правило – с шулером играть не садись в принципе! Особенно вам, воякам. Вот хочешь покажу, как они запросто могут любого – под статью об измене Родине подвести? По-настоящему, а не липово. Не дай бог, твоя дражайшая слабину даст!
– Григорьич, а ну давай подробнее? Это как? Я-то считал, что – или человек гнилой, или нет. Вот и вся логика.
– Твою …! Ну вот представь ситуацию – к нашему человеку, не предателю, а вполне верному товарищу, в кулуарах подходит его коллега оттуда и заводит разговор. Где вовсе не предлагает за миллион Отечество продать, а сладко поет – об ответственности за судьбы мира и как многое от нас зависит, а политики все сво…, и, не дай бог, из-за недоразумения начнется. А после такой присказки, с единственной целью польстить собеседнику как лиса вороне с сыром, – эгоизм, одно из четырех, помните? – главный вопросик так ненароком, вы не могли бы неофициально объяснить, что, собственно, происходит с вашей стороны? И если наш ответит – то, считай, уже на крючок попал! Да, и для того вовсе не надо быть дипломатом – с артистом Жженовым там  именно такое и случилось, ехал он в поезде и разговорился с попутчиком-американцем и сказал ему о нашем житье-бытье то, что говорить было нежелательно – ну а американец тот был не просто туристом или журналистом, а самым настоящим шпионом-атташе с диппаспортом, и, ессно, наши его пасли и его контакт с Жженовым срисовали, дальше объяснять? Так что артисту еще дико повезло, что его не вписали в агенты на связи, а поняли, что влип по дури – для сталинского времени милость невероятная. Но все равно – получил он и срок, и все, что к тому прилагалось. Ну а теперь, в свете намечающейся разрядки и, не дай бог, перестройки, – представьте, что начнется, когда такие гости будут бегать по СССР толпами и такие вот контакты пойдут косяком!
– Так нет ведь и сейчас железного занавеса? Из ГДР, Италии, да и других соцстран гости у нас – ну прямо как иностранцы в России двухтысячных. И по службе, и кооператоры, и просто туристы.
– Ты верно заметил – Народная Италия, затем ГДР, и после них прочие, с большим отрывом. Поскольку эти страны против нас играть ну никак не станут, а что касается «под чужим флагом», чтоб цэрэушник паспорт соцстаны имел – так фронт тут давно, и товарищи бдят. В Берлине шутят, что Штази – это давно уже филиал МГБ, ну а с итальянцами очень сильно товарищи попы помогают. Так ведь если договорятся, что «мир дружба жвачка», – то уже и натуральные британцы будут по СССР ездить в товарном количестве. И встречаться с кем захотят, и разговоры вести…
– Григорьич, ну я думаю, проблемы будем решать по мере их появления. А границы закрывать – так ведь и перегнуть недолго! Вот я лично чего больше всего на свете боюсь – это если мы с Римом, не дай бог, рассоримся, как там с Югославией. А я свою Люсю люблю – и выбирать между ней и Отечеством ну совершенно не желаю!
– Ладно, мужики, посмотрим, с чем эта Лиза Британская приехала. Да еще не на яхте, а на линкоре. «Вэнгард», сорок шесть тысяч тонн, размер, как у «Нью-Джерси». Такую тушу по Морскому каналу тянуть, да еще в неспокойную осеннюю погоду – вот нервотрепка и Балтфлоту и портовому начальству. Петрович, ты тоже, наверное, в делах?
– Григорьич, ну не уровень замминистра лоцманом работать. Все мероприятия утверждены, приказы отданы, ответственные назначены. И пройти должен нормально – у него осадка десять с полтиной метров, а канал углубили до четырнадцати. Все рассчитали – что у набережной Красного Флота «Вэнгард» встанет. На том самом месте, где «Аврора» была в ту ночь.
– Не понял, на хрена Елизавете линкор? Яхты, что ли, у нее нет?
– Понты-с, понты! И престиж «владычицы морей». Знаешь ведь, что в мире до черта императорских или королевских флотов с указанием страны, ну как российский был, или японский – но только один Роял Нэви, без уточнения чей, поскольку и так всем должно быть ясно. Ну а этот «Вэнгард», на войну не успевший, в мае сорок пятого флаг поднял – что в нашей истории, что тут, королевской яхтой и работал. В сорок седьмом Георга, папу Елизаветы, в Кейптаун возил, в сорок восьмом все королевское семейство в Австралию, в пятидесятом в Индию, теперь вот к нам. Даже такая деталь известна – что в адмиральском салоне, который апартаменты монарха на борту, мебель из Букингемского дворца, а вместо одной из зенитных установок оборудовали трибуну и солярий. Чтоб в море Елизавета могла загорать, загородившись стенками от взглядов матросни – а в порту щиты опускаются, и удобно речь толкнуть перед аборигенами и журналистами.
– А все ж, чего ей надо? И при чем тут твоя?
– А это и нам очень интересно. Ведь британская королева – это кто? Для совсем дураков – чисто декоративная фигура, вроде символа монархии. Для серьезных людей – «несменяемый член парламента», кто может, например, этот парламент распустить. Ну и совсем глубоко – что она член мировой закулисы, вроде как смотрящая от нее за европейскими делами. Так что делайте выводы!
– Погоди, так ведь твоя – с американцем толковала. Англичане что, тоже в курсе? И это правда, что от королевы пожелание, чтоб ее «сама Анна Лазарева» встречала?
– Вот и узнаем – насколько они и штатовцы друг с другом делятся. Хотя возможен и вариант – что англичане всерьез озабочены стать посредниками. Поскольку если начнется драка – мы и янки еще можем пережить, а вот от их острова однозначно лишь радиоактивный пепел останется. Ну а личность «той, кто на трибуне рядом со Сталиным стояла» у многих в мире теперь вызывает интерес.
– Так что, Михаил Петрович, гордись – жена у тебя по авторитету, власти, известности и красоте британской королеве не уступит. А то и выше.
– Сам-то Юра, женат на той, у кого в подругах сама Софи Лорен. Кстати, а она с чего в Питер?
– Формально по делам «Русско-итальянской моды». А по сути – в таком деле, и упустить свое место помощницы при твоей? Знаешь ведь, что она для нее костюм шила.
– Ага, вдохновившись «Звездными войнами». Дарт Вейдер – в женском варианте.
– А что, вполне образ – воительница из будущего, какого мы Райану расписали, и в то же время женщина. Но меня больше беспокоит, с чем королева к нам едет, что будет предлагать.
– А что она нам предложить может? Британия сейчас точно не в том положении, чтоб нам угрожать!
– Эх, не понимаете вы до конца политики, «люди войны». Воевать оно, конечно, страшнее, кровавее, но в то же время проще. Знаете ведь – «выиграли войну, проиграли мир». Если я прав и Елизавета едет к нам, чтоб предложить, не от себя, не от Британии, а от всего их англосаксонского мира, новый курс отношений…
– Погоди, а отчего она? Если первая роль у американцев.
– Ну так невместно самому их президенту «лицо терять». А она в данном случае самый подходящий посредник. Если она и правда предложит «давайте жить дружно», но будет это лишь войной по иным правилам, вам «перестройку» напомнить? Разложат нас изнутри, совратят, как та пани нашего Валю – и привет! Горбачева с Ельциным наверх не пустят – так другие имена будут у тех, кто решится.
– Так мы ж тоже в курсе. И те, кто наверху. Не допустим!
– Плохое это дело, «держать и не пущать» – наши застойные забыл? Когда таких вот мелочных запретов было выше крыши – только они не работали. И лишь злили народ. А даже сами «сторожа» уже в свои правила не верили.
– И что ты предлагаешь, Григорьич? Самим в гроб ложиться и помирать?
– Всего лишь указываю: на нехоженое поле вступаем! Вам, воякам, все лучше видно – и техника, и тактика со стратегией. А вот что нам, политикам, делать, чтоб коммунизм реально жил, – не знает никто. Ни Маркс с Ильичом, ни мы с вами. Можем лишь планы составлять – а вот насколько они сработают?
– А вот для этого мы и тут, чтобы проверить. Может, для того нас сюда и закинули высшие силы или еще незнамо кто? Чтобы эксперимент провести – практика критерий истины. И если единичный случай, СССР там, не удался – то возможно, что это не общее правило.
– Ладно, мужики, в этот бой ввяжемся – и посмотрим. А пока – налей еще.
В интересное время живем! Когда реально ощущаешь себя не просто экспонатом истории, но и ее творцом. Когда от твоих дел – что-то меняется.
А это очень дорого стоит!

Шанхай.  

Этот же день 
– Ну что, старая гадина, не успела сбежать? – произнесла Лан, глядя на пожилую женщину. – А помнишь, как ты нас с сестрой приказывала бить за самый пустяк?
– Теперь заплатишь за все, – сказала Кианг. И продолжила, обращаясь к офицеру комендатуры: – Лейтенант, велите солдатам дать этой твари триста, нет, пятьсот, нет, тысячу палок! И скажите им, если они будут бить слабо – то сами получат столько же!
Офицер кивнул. Вспомнив притчу о великом мудреце, который лишился головы, посмев спорить с любимой наложницей императора – а кто эти женщины и какое влияние имеют на самого командующего, знала вся Десятая армия. В которой (как и во всей НОАК) бамбуковая палка в руках ефрейтора или сержанта для наказания нерадивых или неумелых солдат была обычным делом (что поделать, традиции!). Равно как этому наказанию подлежали и гражданские нарушители порядка. Хотя обычно кара не была столь суровой – тысячи же палок хватило, чтоб насмерть забить даже мужчину самого крепкого телосложения. Однако лейтенант не имел никакого желания ради даже почтенной пожилой женщины ломать свою карьеру.
Да этого и не требовалось – достаточно было лишь процедуру соблюсти. Раз согласно уставу, при экзекуции обязан был присутствовать медик, то довольно было шепнуть отправленному посыльному пару слов. Ну а если нужного человека не окажется на месте – значит, судьба этой женщине быть забитой.
– Так, что тут происходит?!
Сестры одновременно на миг сморщили носики в гримасе недовольства. Русский, Ван Михалыч – которого сам господин называл странно, «молчи-молчи». Договориться с ним было можно – но не всегда. И как ему объяснить свое святое право на месть – о котором мечтали годами?!
– Эта женщина, госпожа Минчжу, – преступница! Помещица, эксплуататор! Била нас постоянно и ни за что. Не было дня, чтобы мы легли спать не битыми.
– Издевалась над нами – как эсэсовка из концлагеря. Когда не находила за что – то придумывала.
– Голодом морила! А в конце вообще выгнала из дома, как собак.
– Сколько мы от нее получили – тут и тысячи палок будет мало! Она гадина – хуже фашиста!
Русский рявкнул:
– Тихо! Говорите по очереди. А вообще, надо и обвиняемую спросить – что она скажет в оправдание.
– Ее язык лжив, как жало змеи! – бросила Кианг. – Конечно, она будет клясться, что относилась к нам как к родным дочерям. Кто ей поверит?!
Госпожа Минчжу не понимала, почему с ней обращаются как с преступницей. Да, она хорошо помнит этих девчонок, очень дальнюю свою родню, которым она когда-то из милости позволила жить в своем доме – и, конечно, требовать от них работы, чтобы даром не кормить. И она искренне их любила, как своих дочерей, – а что до наказания, то ведь «тот, кто жалеет палок для воспитания детей, оказывает им очень плохую услугу». Девочки были слишком строптивы, своевольны и никогда бы не нашли себе достойных мужей – и потому она старалась привить им послушание. Ну а после – время было трудное, и пришлось выгнать из дома тех, чей труд не окупает кормежку, это было жестоко, но оправданно, чтоб не умирать всем. Ну а сейчас она всего лишь хочет уехать из Шанхая и пришла в комендатуру за разрешением. Уехать – к племяннику Ма, который живет в Сингапуре, в надежде, что в его доме найдется место для старухи.
– Так! – подвел итог русский. – Давайте по закону. В котором нет такого, чтоб палками до смерти бить – у нас тут не империя, а народная власть! Если вы считаете ее преступницей, то изложите свои обвинения письменно, я по инстанции передам. И подобно тому, как у нас в СССР после семнадцатого года вполне законно ловили и ставили к стенке всяких жандармов, провокаторов и прочих палачей трудового народа, хотя бы они свои преступления совершали в досоветские времена – так и в Народном Китае, насколько мне известно, в кодексе есть аналог нашей статьи 58-13!
– Мы с сестрой гражданки СССР, – заявила Лан, – уже три года. Подавали прошение, его удовлетворили.
– Тем более, – ответил русский, – тогда отвечать эта женщина будет по советскому закону.
– Слышишь, тварь? – произнесла Кианг. – В Гулаге сгниешь. Тебе это будет страшнее, чем палки.
– Палки тоже, – заметила Лан, – хотя бы за проживание без документов. Отчего явилась на регистрацию в комендатуру лишь сегодня? Сколько дней просрочено после указа, – и помнится мне, за это наказание положено. Пусть всего тридцать палок – но я хочу, чтобы ты испытала то же, что и мы, старая собака женского пола! У вас есть возражения, товарищ Ван? Это будет по закону!
Русский лишь руками развел. И сказал – ну раз положено… но только в присутствии фельдшера! Госпожа Минчжу во время экзекуции молчала – хотя солдаты старались, исполняя приказ. Лишь сказала, когда ее уносили в камеру:
– Небо вам воздаст, девочки. По справедливости.
– Воздаст, – ответила Лан, – мы станем женами нашего господина. И будем жить в царстве коммунизма, как в небесном раю. А ты сдохнешь и ничего этого не увидишь!

Ленинград. Этот же день 
Суббота 15 октября – выходной. С этого года ввели в СССР пятидневку. И потому на набережной полно гуляющей нарядной публики – несмотря на дождь. Пока моросит, но грозит разойтись сильнее, и ветер с залива воду нагоняет – еще не наводнение, но на спусках к Неве самые нижние ступени уже залило. Но ленинградцев этим не испугать – а от дождя зонтики над головами, черные у мужчин и разноцветные у женщин. Ветер зонтики гнет, рвет, выворачивает бутонами – а нередко и вырывает, особенно из слабых женских рук – сравнить города мира по числу унесенных ветром зонтов, так Ленинград занял бы одно из первых мест. Однако даже в такую погоду многолюдно на мосту Лейтенанта Шмидта – не каждый день в Ленинград приходят иностранные военные корабли.
Набережная от моста к Адмиралтейскому заводу оцеплена милицией, никого не пускают – и народ с моста пытается разглядеть, что там происходит. Среди толпы на середине моста парочка ничем не примечательная – парень в кожаной куртке (как обычно мотоциклисты одеваются) и темноволосая девушка в синей накидке, большой сиреневый зонтик с трудом удерживает, стараясь не только себя, но и своего спутника прикрыть.
– Надо было бинокль взять, – сказал Гевара. – Лена, зонт не наклоняй, не видно ничего.
– Тогда его ветром вывернет, – ответила Рябинина. – Ай! Ну вот, я ж говорила. А мне указано тебя беречь – а то промокнешь, простудишься и заболеешь, как Инсаров в кино.
– «Хорош бы я был солдат, если непогоды боялся», – произнес Гевара слова из фильма. – Скажи, а без приказа тебе было бы со мной неприятно? Или у тебя другой парень есть?
– Глупый ты, Эрик, хотя и… По пунктам: во-первых, если тебя готовят для чего-то важного, то надо убрать с дороги все мелочи, что могут помешать. Во-вторых, приказ самой нашей Анны Грозной – с ним не шутят. И в-третьих, нет у меня никого пока – а ты очень даже положительный во всех отношениях. Но если думаешь, что можешь руки распускать после того, что было, – я тебя разочарую. Так понятно?
– Тебе не приходилось слышать от кого-то, что сеньора Анна знает будущее? Моя мама говорит – как Дама Под Вуалью, госпожа судьба или госпожа удача.
– Она очень много знает и умеет. И у нее талант вождя. Не зря ведь ей сам товарищ Сталин доверяет! И, конечно, отдавая приказ, она предвидит, что будет в итоге.
– Нет, я о другом. Ты не слышала о таком – чтобы она знала то, о чем никак нельзя было узнать заранее? То, что должно случиться завтра.
– Значит, была какая-то информация, что ей сообщили. А откуда – нам знать не положено. Ну помоги же мне зонтик расправить!
– Лучше закрой – а то улетишь с ним, как Мэри Попинс из книжки, что мне мама когда-то читала. А шляпу надень – вуаль тебе идет.
– Эрик, ты уже мной командуешь? Бегал сегодня за моей шляпой – здесь в Неву за ней прыгнешь? Надену, когда с моста уйдем. Зонт подержи… теперь порядок. Ай! Ну вот, опять вывернуло! Тебе смешно?!
– Представляю английскую королеву в такую погоду. Строго по традиции, под большим черным английским зонтом. И, наверное, тоже в шляпке с вуалью.
– Эрик, а кто она, собственно, такая? Тебе сама Анна Петровна напутствие давала – а знаешь, что ее наши за глаза называют «стальной леди» или «стальной королевой»? И сейчас, заметь, это к ней британка приплыла, значит, ей это больше было надо! Может, мы и узнаем, о чем они говорили – из мемуаров, лет через пятьдесят. А может, даже раньше – если до того по всему миру коммунизм победит и не будет больше секретов. А что – вот пятьдесят лет назад только взлетели первые аэропланы, про радиацию знали лишь из опытов Кюри, во всем мире были монархии, а проклятый царь на Дворцовой расстреливал пролетариев – и никто не думал про две мировые войны. Теперь представь изменения на полвека вперед, год 2005-й. И ведь мы до него доживем, увидим своими глазами!
Гевара чуть помолчал, будто не решаясь – затем все же спросил:
– Лена, а если бы тебе предложили узнать свое будущее, кем ты станешь и когда умрешь – ты бы согласилась? Тебе не было бы страшно?
– Прости, но я в гадание на хрустальных шарах не верю, – улыбнулась Лена, – зато по математике у меня «отлично».
Гевара чуть вздрогнул, вспомнив, что видел он – и именно на экране непонятного прибора.
– Есть там раздел, теория вероятности, – продолжила Лена, – для чего-то глобального есть «закон больших чисел», где можно найти тенденцию по среднему, ну а для одного человека, тебя или меня… Только вероятность – и чем дальше и сложнее событие, тем меньше процент. Вот, например, девяносто девять из ста, что в понедельник с утра мы будем вместе лекцию слушать в Школе, поскольку у нас билеты на «Красную стрелу» завтра вечером – один процент оставляем на что-то чрезвычайное…
– Например, что сеньора Анна имеет какие-то планы касаемо нас, – заметил Гевара, глядя вниз. – А что скажешь, наводнение будет? По радио утром был прогноз. А я совершенно не моряк, у меня от вида этих бушующих волн морская болезнь. И если нам придется спасаться, как герою какой-то вашей поэмы…
– Эрик, имя Пушкина надо знать любому образованному человеку. Похоже, будет – вода явно поднимается, ты на ступени глянь. И ветер с моря штормовой, смотри как зонтик рвет – ай, ну помоги же, не удержу! Но если мы сейчас уйдем, то в гостиницу успеем до потопа, – тут Лена лукаво прищурилась, – хотя весьма вероятно, по пути ты будешь снова ловить мою шляпу. Которую я купила в «Итальянской моде» специально к нашей поездке – так что если ее в лужу кинет или унесет совсем, мне будет очень жаль, ты это учти! Эрик, пойдем, нам еще позаниматься надо – ты не забыл, что в понедельник тебе реферат сдавать на тему…
– «Экономическая история Голландии», – произнес Гевара. – Скучный предмет…
– Ай, ай, Эрик, что первично, согласно марксизму? Вот отчего все считают, что история – это революции и войны, а экономика – что-то побочное, когда она основа всего. И все политические движения успешны, лишь если есть деньги и прочий ресурс.
– Я ж не собираюсь стать банкиром. Или владеть фабрикой.
– Однако чайной плантацией ты управлял? Эрик, я от тебя не отстану – пока товарищ Куницын свои сердечные дела решает, шефствовать над тобой поручено мне. И с меня за то спросят!
– Надо мной уже надзирают – мама, теперь еще и отец Маттео.
– Что делать, Эрик, – тебе надо пройти ускоренный курс Школы за один год, как мне сказали. Тебя ведь готовят в вожди революции в твоей Аргентине, или в какой-то иной стране – да, не допущена я к высшим секретам, но информацию анализировать умею. Если тебя учат именно этому: разбираться понемногу во всем, чтоб управлять и ставить задачи – экономистам, военным, ученым. И без скучной экономики тебе не обойтись, если ты хочешь не только захватить власть, но и удержать ее. Или еще до того – видеть слабые стороны правящего режима. «Голландия перестала быть державой, потому что ее элита смотрела на страну как на место, где толпа нищих оплачивает ее, элиты, счета» – ничего не напоминает? Исторический материализм – если что-то было когда-то, то при действии тех же законов исторического развития и наличии тех же предпосылок и интересов…
– Я знаю, – сказал Гевара, – где я буду через год, в какой стране. Там сейчас ад, народ готов восстать, скинуть продажного тирана-диктатора. И я знаю, что мы победим – с вероятностью, как ты говоришь… Лена, а все же, если бы тебе сказали – что с тобой случится?
– Если бы мне дали поручение выполнить это? Ну, я бы прикинула, умею ли, справлюсь – чтоб не подвести. И честно бы сказала – да или нет. Ну а знать точно – разве это возможно?
А еще Лена подумала, но вслух не сказала – что Эрик Гевара бесспорно наш, но верно говорили на лекциях по этнологии, что в испанцах и итальянцах (а ведь аргентинцы к ним близки) поповщина сидит, не выбить! В чудеса верят – вместо того чтобы самим их творить. И слухи считают истиной – вроде тех, что одна подруга рассказывала, что слышала от своего ухажера, капитан-лейтенанта, что в войну у нас распространяли информацию о «подводных силах коммунистического Марса» в качестве дезы для немцев и союзников. И что якобы знаменитая «моржиха» и весь ее экипаж с Марса прилетели – смешно! Если Лена сама не только Анну Петровну Лазареву, но и ее детей видела, был случай; чтоб между марсианином и земной женщиной – это лишь в романе Александра Богданова возможно! Ну а наука биология однозначно говорит, что на разных планетах, даже если там жизнь на той же белковой основе, совместимости по генам и хромосомам не может быть никак – это скорее в гибрид кошки с собакой поверить можно! Любому здравомыслящему человеку ясно, что изобрети советская наука машину времени – это было бы открытие мирового значения, да ведь и мы бы тогда не упустили случай нашим угнетенным братьям в иных временах помочь. Ай, задумалась, за зонтиком не уследила – порывом снова вывернуло и чуть не унесло!
– Эрик, уйдем – а то простудишься. Все равно не видно ничего – а дождь все сильнее. Да, все спросить хотела – а отчего ты «Че»? Товарищ Куницын сказал, от твоей любимой присказки – а я не слышала ее от тебя никогда.
– Потому что мы с тобой по-русски говорим. А не по-испански. Лена, а если я попрошу тебя поехать со мной – что ты ответишь?
Рябинина молча отвернулась. Сложила зонт – все равно от него нет пользы на таком ветру. Шляпу надела, надвинула поглубже, чтобы не сдуло, и лицо прикрыть, полями и вуалеткой. И лишь тогда к спутнику своему повернулась и произнесла:
– Эрик, ты очень хороший и правильный. Как Инсаров. Но мне, в отличие от той героини кино, есть  что делать здесь, в Советской стране. А ты еще встретишь там свою – с которой будешь счастлив.
– Мне сказали, что мою жену будут звать Алеида. И у нас будут четверо детей.
Лена пожала плечами. Алеида – а отчего не Исабель, Рита, Мерседес? Но если нравится товарищу это имя – зачем его обижать!
– Значит, так и будет, Команданте Че Гевара. Желаю тебе счастья!

Вместо эпилога 
Анна Лазарева. 

Ленинград, 15 октября 1955-го 
Умеют англичане строить корабли. Линкор – а не выглядит тяжеловесным: легкий, изящный, стремительный силуэт, больше с эсминцем схож. Если только не знать, что вооружен раритетами – то, что изготовили еще в Первую мировую, для «Корейджеса» и «Глориеса», которые после в авианосцы переделали, – ну а бесхозные башни главного калибра сгрузили на берег и теперь пристроили на последний британский линкор, вступивший в строй уже после этой войны. Красивый кораблик, но прошло уже твое время – там его уже в пятьдесят шестом списали. И кто будет «хозяином морей» в этой истории, большой вопрос: на Севмаше уже первую пару «касаток» заложили, атомарин с крылатыми ракетами, в дополнение к торпедным «акулам». А на стапелях Балтийского завода, где мой отец когда-то работал, – «Супрун» и «Осипенко» стоят, советские атомные авианосцы. Успеем мы их в море вывести, когда и тут вокруг Кубы завертится?
Строго говоря, мое присутствие тут (и в Ленинграде вообще) не обязательно. Мы не эрэфия девяностых, от которой всерьез требовали: «Так измените свою Конституцию, если Англия просит». Было лишь пожелание Елизаветы познакомиться с «той, кто рядом со Сталиным» – без уточнения деталей. Но решил Пономаренко:
– Первое впечатление, оно самое верное, особенно если внезапно. Аня, а что если вам съездить в Ленинград и гостью встретить лично? Интересно, что она выдаст без подготовки – может, и проявит до главных переговоров, с чем прибыла. И вообще – что она за человек, чего от нее ждать? Женщина женщину всегда лучше поймет и то увидит, что мужики и не заметят. Карт-бланш тебе даю, не исполнителя, а ответственного лица – импровизируй, твори, у тебя это хорошо получалось, в Киеве, в Львове, ну и с мистером Райаном.
Что ж – приятно мне лишний раз в родном городе побывать. И с грозным мандатом за подписями «И. Ст.» и Пономаренко – раньше, однако, единственная подпись была, что интересно. По сути же я (как мне мой Адмирал разъяснил) сейчас подобна командиру корабля (или флагману эскадры) в одиночном плавании – который имеет право забыть любые приказы и инструкции, если считает (и после сумеет это доказать), что «так было лучше». То есть протокол встречи и план мероприятий утвержден – но я имею право изменить его, если сочту необходимым, и все наши ответственные товарищи о том предупреждены.
Набережная Красного Флота – рядом памятный знак «выстрелу Авроры». Внутри милицейского оцепления только те, кому положено быть. И кавалькада черных лимузинов – в одном из которых я сижу. Не стоит ведь хозяйке к гостье первой выходить. Да и погода не способствует – не застала я уже золотую осень, прохладно сегодня, мелкий дождик и дует с залива – будто англичане свой мерзкий климат привезли! А ведь, вспоминаю, там эта дата, 15 октября, день ленинградского наводнения, четвертого по силе! И сейчас метеорологи предупреждают – хотя на ближайшие часы прогноз дают, что пока не начнется. И что любопытно, там в этот день тоже был визит в Ленинград кораблей британского флота – авианосец «Трайомф», крейсер и четыре эсминца. Случайность – или еще одно подтверждение «эластичности истории»? Ну, это дело не мое, а товарищей ученых.
Ну вот, народ зашевелился, забегал. С борта на берег трап заведен, под порывами ветра заметно качается. Вижу английских матросов в парадном строю – с нашей стороны почетный караул не предусмотрен. Женская фигурка на палубе показалась, кто это может быть, кроме королевы, – значит, и мне пора.
Люся мне костюм придумала, после просмотра кино из будущего (знаем мы уже, кто такие Дарт Вейдер, Люк Скайуокер и Лея – которая, на мой взгляд, самый неудачный персонаж, из нее вождь сопротивления, как из болонки овчарка).
Цвет, понятно, не черный, а темной морской волны. Строгое длинное платье с воротником-стойкой и длинным рукавом, ткань с металлическим блеском, как доспех – но тонкая настолько, что юбка-клеш кажется почти прямой. Плащ (как у того кинозлодея) на вид из того же материала, но на самом деле ткань потолще и не промокает (учли погоду). Шляпа на «летающую тарелку» похожа – верх полушарием, и поля равномерно вниз. Вуаль как маска, лицо скрывает, перчатки в тот же цвет – ни сантиметра кожи на обозрение. Сапоги на низком каблуке, плотно голень облегают – их труднее всего было подобрать, чтоб не выглядели тяжеловесно. Вид получился эффектный и необычный – а еще, если ее величество про «мы из будущего» знает (от американцев), то может принять за моду оттуда ? Сама Люся одета в таком же стиле – но цвет чуть более светлого оттенка, и плащ с капюшоном вместо шляпки, в руках большой красный зонт, как знамя. А у меня зонтика нет – образ нарушит, вы ведь Дарт Вейдера с зонтом представить не можете?
Ее величество ступает на трап. Одета с английской элегантностью – облегающий костюм с узкой юбкой, на голове шляпка-таблетка с вуалью. У нас (по крайней мере, в Москве и Ленинграде) так одеваются в основном женщины в возрасте и на очень официальное мероприятие. Хотя читала я в какой-то книжке из иных времен, что наша мода там  в послевоенное время была отсталой и убогой – что-то про «тяжелые темные пальто, бесформенные пиджаки, однотонные платья», – но если взглянуть на старые фильмы оттуда же, хотя бы «Запасной игрок» с молодым Вициным (пример показательный, поскольку этот фильм, понравившийся Сталину, вышел тут практически полной копией того), то видим наших советских женщин в ярких цветастых платьях, в шляпках, даже с зонтиками от солнца. В то время как Британия после войны – это очень небогатая страна, там не только продукты, но и промышленные товары были по талонам – исторический факт, что для свадьбы Елизаветы с Филиппом на ткань для платья талонов не хватило и простые англичанки скинулись и присылали свои, «чтобы наша принцесса выглядела достойно» (к чести королевской семьи, в войну там строго придерживались правила «мы как наш народ»).
Но в СССР сейчас положение иное. «Количество в ущерб качеству» – да, для готовой одежды такое есть. Однако за пять лет «Русско-итальянская мода» стала известна во многих советских городах не меньше, чем какой-то журнал «Бурда» в более позднее время. Распространяя не только саму одежду, но и выкройки – принцип «сделай сам» во всей красе, – а машинки сейчас уже не редкость. И если для зимнего пальто (из толстой ткани и с подкладкой) нужно мастерство, то сшить летнее платье, юбку, блузку, легкий жакет, плащ могут многие. Особенно если формы свободные – строго по фигуре, в обтяжку, тоже надо уметь, тут и миллиметры неточности при раскрое критичны, и учесть, что ткань растягивается-садится. Потому все такое летяще-развевающееся (малые ошибки прощает и особого умения не требует), как, например, накидки (и «летящие», и классические) вместо пальто, и юбки-солнцеклеш, и платья «колокольчики», это характерный пример советского стиля. А чтоб балахоном не смотрелось, можно где надо собрать, пояском или резинкой – в общем, секретов много, тут Люся могла бы часами говорить, я же лишь любитель, не профессионал. И рассказываю о том, чтоб отметить различие с английской модой – даже отсюда вижу, что костюм на ее величестве подогнан идеально, ничего лишнего, ни единой складочки не развевается, лишь на шляпке вуаль треплет. Хотя я слышала, у их королевских особ принято в подол дробинки зашивать, во избежание непристойностей?
Фигурка стройная, не расплывшаяся – ну да, благородным спортом занимается, вроде крикета или верховой езды. Но трап качнулся от порыва ветра – и королева замерла, в поручень вцепившись, другой рукой шляпку придерживает, чтобы не слетела. А я в «лабиринте» по такой же качающеся дорожке пробегала, стреляя по мишеням! Хотя в узкой юбке, наверное, тоже не смогла бы – так что будем снисходительны. Девочка вполне миловидная – на четыре года младше меня. А я ее фотографии оттуда видела, где она уже старая, на черепаху Тортиллу похожа. Неужели и я такой стану в две тысячи каком-то году? Или наши советские ученые что-нибудь придумают касаемо биологии и медицины – хочу как Фай Родис, до ста лет дожить, оставаясь молодой!
Так с чем же ты все-таки приехала, высокая гостья? Что твоей стране от нас, от СССР, надо? Требовать чего-то – смешно! Договариваться – о чем? Мы ведь выиграли обе партии, и ближневосточную, и китайскую (вот любопытно, будет ли в Шарм-Эль-Шейхе курорт в ближайшее время? Но все равно я туда не полечу – хватит с меня Ливадии, Сочи, Анапы). Так что у нас, советских, своя гордость есть – стою и жду в конце дорожки, все расступились по сторонам. Два десятка шагов до трапа – с которого ее величество королева Британии сейчас вступит на советскую землю.
Что там наш Иван Антонович Ефремов после про встречу двух разумов напишет? Ощущаю себя сейчас одной из экипажа того звездолета – перед контактом с теми, фтородышащими.
И какие будут мои первые слова?